У Бога иная отвага. Он вернулся к себе, в свое небо, и, когда заметил, что башни и новые молитвы поднимаются следом за ним, он вышел по другую сторону своего неба и избавился от преследования. И он сам удивился, увидев по ту сторону своей лучезарной родины сгущающуюся темноту. И он вошел с этим странным чувством вглубь темных сумерек, напоминавших ему людские сердца. И его впервые осенило, что головы людей светлы, но в их сердцах такая же тьма, и им снова овладело тоскующее желание жить в сердцах людей и никогда больше не подниматься в ясное холодное бдение людских мыслей. И Бог продолжил свой путь. Все теснее сгущалась вокруг него темнота, и ночь, сквозь которую он протискивался, постепенно преисполнялась душистым теплом родной плодородной почвы. И спустя недолгий срок к нему навстречу потянулись корни, как руки в старом прекрасном жесте широкой молитвы. Нет ничего мудрее, чем круг. Бог, сбежавший от нас в небеса, возвращается к нам из земли. И кто знает, может быть, именно вы однажды пророете встречные врата…
Человек с лопатой сказал:
– Но это – сказка.
– Я говорю о гласе народа, – тихо возразил я, – а в нем все становится сказкой, потому что в нем она никогда не может сбыться.
Человек какое-то время молча смотрел прямо перед собой. Потом резким движением надел куртку.
– Мы можем пойти вместе?
Я кивнул:
– Я иду домой. Если нам по пути. Но разве вы живете не здесь?
Он вышел из маленькой решетчатой дверцы, мягко прикрыл ее, поворачивая на жалобных петлях, и ответил:
– Нет.
После нескольких шагов он доверительно сказал:
– Вы только что сказали чистую правду. Это действительно странно, что кто-то, делая то, что делаю я, живет по эту сторону ограды. Раньше я никогда об этом не думал. Но теперь, когда стал старше, иногда находят мысли, своеобразные мысли, как та о небе, и еще всякие мысли. О смерти. Что знают о ней? Очевидно, все и, может быть, ничего. Вокруг меня, когда я рою могилы, часто стоят дети (я не знаю чьи). И такие мысли как раз приходят в голову. И я тогда копаю, как зверь, чтобы вытянуть все мои силы из головы и использовать их в руках. Могила становится намного глубже, чем предписывается, и рядом вырастает гора земли. Но дети убегают прочь, когда они видят мои дикие движения. Они думают, что я на что-нибудь разозлился.
Могильщик задумался.
– И это тоже род злости. Отупевают, думают, как это преодолеть, и вдруг… Ничего не помогает, смерть остается чем-то непостижимым, ужасающим.
Мы шли по длинной улице под уже совсем облетевшими плодовыми деревьями, и слева начинался лес, как ночь, которая каждое мгновение могла, обрушиваясь, нас захлестнуть.
– Я хотел бы рассказать вам одну маленькую историю, – прервал я молчание, – она как раз дотянется до места.
Человек кивнул и разжег свою короткую старую трубку. Вот мой рассказ:
– Жили два человека, мужчина и женщина, и они любили друг друга, любящие, что значит: ничего ниоткуда не брать, все забыть и принимать от одного-единственного человека все – и то, чем уже владеешь, и все другое. Так взаимно пожелали оба человека. Но во времени, в каждом дне, среди многих дней, где все приходит и уходит, часто, прежде чем обретается истинная взаимосвязь, такую любовь не удается осуществить; события обступают со всех сторон, и случайность открывает им каждую дверь.
Поэтому оба человека решили уйти из времени в одиночество, подальше от боя часов и шума города. И там, в саду, они построили себе дом. И у дома было две двери – одна с правой стороны, другая с левой. И правая дверь стала дверью мужа, и все, что касалось его, входило через нее. Левая дверь стала дверью жены, и все, что касалось ее, вступало под аркой левой двери. Так уж устроилось. Кто утром просыпался первым, вставал и открывал свою дверь. И входило в нее до поздней ночи многое, даже если дом стоял не у края дороги. К тому, кто умеет воспринимать, в дом заглядывают и ландшафт, и свет, и ветер с ароматом на своих плечах, и многое другое. Но и прошлое, и тени, и судьбы вступали через обе двери, и все принималось с одинаковым, простецким радушием и, погостив, тоже намеревалось навсегда поселиться в пустынном доме.
