Эта затея, как стало ясно, оказалась весьма целесообразной. Тот, кто носил любимого Бога, узнавался с первого взгляда: он ступал тверже и свободней, и по его лицу так и читалось, что на дворе воскресенье. Первые три дня дети ни о чем другом не говорили. Каждую минуту кто-нибудь хотел увидеть любимого Бога, и если наперсток нисколько не изменился под воздействием своего великого звания, то его наперсткость теперь смотрелась всего лишь как скромное одеяние его истинной сущности. Все шло своим чередом. В среду его носил Пауль, в четверг – маленькая Анна. Наступила суббота. Дети играли в салки и сломя голову носились друг за другом, когда Ханс вдруг крикнул:
– У кого любимый Бог?
Все замерли. И смотрели друг на друга. Никто не помнил, у кого видел его в последние два дня. Ханс подсчитал по очередникам, выходило – маленькая Мария. И теперь все без всяких разговоров требовали у Марии любимого Бога. А что делать? Малышка обшарила все свои карманы. Ей только помнилось, что утром она его получила; а теперь он пропал, по всей видимости, во время игры она его и потеряла.
И когда все дети разошлись по домам, малышка осталась на лужайке и стала искать. Трава оказалась слишком высокой. Дважды подходили люди и спрашивали, не потеряла ли она чего-нибудь. И каждый раз малышка отвечала: «Наперсток», – и продолжала искать. Люди какое-то время искали вместе с ней, но вскоре их наклоны становились усталыми, а один посоветовал, уходя:
– Ступай, милая, домой, ведь проще купить новый…
Но Мария продолжала искать. Лужайка становилась в сумерках все незнакомей, и трава начала влажнеть. Тут снова подошел какой-то человек. Он наклонился к малышке:
– Что ты ищешь?
– Любимого Бога.
Незнакомец улыбнулся, просто взял ее за руку, и они пошла с ним, как если бы теперь все разрешилось как нельзя лучше. По дороге незнакомый человек сказал:
– Глянь, какой красивый наперсток я сегодня нашел…
Вечерние облака уже давно потеряли терпение. Мудрое облако стало еще тучней и теперь повернулось ко мне:
– Простите, не могу ли узнать, как называется страна, где вы…
Но другие облака уже бежали, смеясь, по небу и тянули старушку вместе с собой.
Я все еще смотрел вверх, в медленно угасающее вечернее небо, когда некто сказал:
– Вы, кажется, очень интересуетесь страной, той, наверху?
Мой взгляд, как подстреленный, упал, и я увидел, что стою возле низкой ограды нашего маленького кладбища и передо мной, по ту сторону, стоит человек с лопатой и задумчиво улыбается.
– Я лично снова интересуюсь этой страной, той, что здесь, – добавил он и указал на черную сырую землю, в некоторых местах проглядывающую из-под россыпи увядших листьев, которые, шелестя, соприкасались, в то время как я даже не заметил, что поднялся ветер. И вдруг я сказал с каким-то резким неприятием:
– Почему вы взялись за это дело?
Могильщик все еще улыбался:
– Какой-никакой, а заработок, и потом, помилуйте, разве большинство из нас не делает то же самое? Люди хоронят Бога там, как я людей здесь. – Он показал на небо и пояснил: – Да-да, это тоже огромная могила, и летом на ней растут дикие незабудки.
Я перебил его:
– Было время, когда люди похоронили Бога в небе, это правда.
– А разве стало по-другому? – спросил он необычайно печально.
Я продолжал:
– Хоть однажды, но каждый бросил в эту могилу горсть неба, я знаю. Но тогда он, собственно говоря, пребывал уже не там… или все же… – Я запнулся.
– Знаете, – начал я снова после долго молчания, – в старые времена люди молились так, – я широко развел воздетые руки в стороны и невольно ощутил, как моя грудь стала огромной. – И в те времена Бог устремлялся во все эти людские бездны, полные смирения и темноты, и с неохотой возвращался к себе, в свое небо, которое он незаметно, но тянул за собой все ближе и ближе к земле. Но началась новая вера. И она не могла внятно сказать людям, чем ее новый Бог отличается от того, старого (поскольку как только она начинала его прославлять, люди тотчас узнавали все того же старого Бога); тогда провозвестник новой заповеди придумал, как молиться другим способом. Он научил складывать руки и установил: смотрите, наш Бог хочет, чтобы ему молились так, стало быть, он не тот, кого вы до сей поры встречали с распростертыми руками. Люди увидели, и жест распростертых рук стал презренным и ужасным, и позднее его, этот жест, прибили к кресту, чтобы всем его предъявить как символ горести и смерти.
Но когда Бог снова обратил свой взор на землю, он ужаснулся. Среди множества сложенных рук высилось множество готических церквей, и навстречу ему тянулись сложенные руки и шпили, равно отвесно и остро, как неприятельские копья.
