Разве не удивительно, что теми, кто пел это стихотворение, овладевала спешка, стремление взгромоздить все, что празднично, на сегодняшний день – единственный утес, на котором только и стоит что-либо строить? И можно объяснить давку фигур на картинах флорентийских художников, старавшихся всех своих правителей, женщин и друзей втиснуть в одну картину, потому они и рисовали медленно и подолгу, и кто мог знать, останутся ли они все хотя бы ко времени следующей картины столь же юны, и нарядны, и сплоченны. Ярче всего этот дух нетерпения сказывался у юношей. Самые блистательные из них после пированья сидели вместе на террасе Палаццо Строцци[232] и болтали о карнавале, который должен был вот-вот состояться перед церковью Санта Кроче[233]. Немного в стороне, на балконе стоял Палла дельи Альбицци со своим другом Томазо, художником. Они, казалось, со все возрастающим возбуждением переговаривались, пока Томазо вдруг не воскликнул:
– Ты этого не сделаешь, держу пари, что ты этого не сделаешь!
На них все обратили внимание.
– О чем вы? – поинтересовался Гаэтано Строцци и с несколькими друзьями подошел к ним поближе. Томазо объяснил:
– Палла вздумал на празднике упасть на колени перед Беатриче Альтикиери, этой высокомерной девчонкой, и просить, чтобы она позволила ему поцеловать пыльный край своего платья.
Все засмеялись, а Леонардо из дома Рикарди заметил:
– Палла еще хорошенько все взвесит; он-то знает, что самые прекрасные женщины для него приберегают улыбку, какой никому и никогда не увидеть.
А другой добавил:
– А Беатриче еще так юна. Ее губы еще по-детски жестки, чтобы улыбаться. Поэтому она и кажется такой гордячкой.
– Нет, – возразил Палла дельи Альбицци с чрезмерной запальчивостью, – она на самом деле гордая, ее молодость тут ни при чем! Она горда, как камень в руках Микеланджело, горда, как цветок на фреске Мадонны, горда, как луч солнца, сияющий на диамантах…
Гаэтано Строцци прервал его довольно резко:
– А ты, Палла, разве не гордец? Послушать, что ты говоришь, – сразу видишь, как ты стоишь среди попрошаек, которые собираются к вечерне во дворе Санта Аннунциата[234] и ждут, когда Беатриче Альтикиери, не глядя, подаст им сольдо.
– Я это и сделаю! – воскликнул Палла; его глаза сверкали, он протиснулся сквозь друзей к лестнице и исчез.
Томазо хотел было догнать его.
– Стой, – удержал его Строцци, – сейчас ему надо побыть одному, так он скорей образумится.
И молодые люди разбрелись в садах.
На переднем дворе церкви Санта Аннунциата в этот вечер, как всегда, десятка два нищих дожидались начала вечерни. Беатриче знала их всех по именам, иногда заходила даже в их бедные лачуги в Порто Сан Никколо, навещая детей и больных; а когда проходила мимо них на церковную службу, каждому всегда подавала мелкую серебряную монетку. Сегодня она немного запаздывала; колокола уже отзвонили, и только нити их звука еще висели над башнями и над сумерками. Бедняки забеспокоились, к тому же в темноте какой-то неизвестный нищий проскользнул в церковные ворота; и они, по завистливости, уже собрались было его прогнать, как во дворе появилась юная девушка, вся в черном, почти монашеском платье, и, сдерживаемая только своей добротой, шла от одного к другому и раздавала свои маленькие дары, вынимая их из развязанного мешочка, который несла одна из сопровождающих женщин.
Нищие разом упали на колени и, всхлипывая, потянулись своими увядшими пальцами, чтобы на секунду прикоснуться к шлейфу скользящего платья благодетельницы или своими мокрыми, лепечущими губами поцеловать его самую крайнюю оторочку. Шеренга нищих закончилась; Беатриче знала всех и не пропустила ни одного. Но тут она заметила в тени ворот еще одну фигуру в лохмотьях, чужую, и испугалась. Растерялась. Всех своих бедняков она знала с детства, и одаривать их стало для нее чем-то привычным, как, скажем, погружать пальцы в мраморную чашу со святой водой у ворот каждой церкви. Но ей никогда не приходило в голову, что можно подавать чужим нищим; но вправе ли подавать им тот, кто не заслужил у них доверия хотя бы из-за своего незнания об их бедности? Протянуть милостыню незнакомцу – не это ли неслыханное высокомерие? И в противоборстве этих темных чувств юница прошла мимо нового нищего, как если бы она его не заметила, и вступила в прохладную, высокую церковь.
