Доктор почти заснул. Станция. Мимо пробегают огни. И вот уже молоток обходчика, прислушиваясь, переходит от одного звенящего колеса к другому. И это как: Клара, Клара, Клара, – соображает доктор и теперь совсем просыпается: кого же так звали? И он пытается представить лицо, детское лицо, белокурые гладкие волосы. Он не мог бы его описать, но ощущение, составленное из чего-то тихого, беспомощного, смирного, из узких детских плечиков, застиранного платьица, он еще плотнее спрессовывает и вдобавок додумывает лицо, но уже знает – он не сможет его додумать. Оно – там, или, вернее, оно было там и тогда.
Так не без усилий вспоминает доктор Ласман лицо своей единственной подруги детства Клары. Пока его не отдали в учебно-воспитательное заведение, лет с десяти, он с ней делил все, что относилось к нему, – то немногое (или многое?). У Клары не было ни братьев, ни сестер, и он тоже рос как бы один, потому что его старшие сестры о нем нисколько не заботились. Но с той поры он никогда о ней не спрашивал. Почему? Доктор откинулся назад. «Она всегда казалась кротким ребенком», – вспомнил он и себя же спросил: как сложилась у нее жизнь? Он вдруг встревожился, что она могла уже умереть. В узком тесном купе его одолевала какая-то безмерная боязнь; все как бы подтверждало его допущение: болезненный ребенок, неблагополучная семья, она часто плакала; по всей видимости, она умерла. Доктору стало не по себе; и, задевая спящих, он протиснулся в коридор вагона, открыл окно и уставился в черноту с танцующими искрами. И немного успокоился. А когда он вернулся в купе, вскоре заснул, несмотря на неудобную позу.
Свидание с обеими замужними сестрами протекало не без смущения. Три человека забыли, как они далеки друг от друга, несмотря на близкое родство, и какое-то время пытались держаться по братско-сестрински. Но вскоре, не сговариваясь, прибегли к учтивой промежуточной тональности, выработанной общественными взаимоотношениями на все случаи.
Однажды собрались у младшей сестры, чей муж оказался в особо благоприятных обстоятельствах, фабрикант с титулом императорского советника, и это происходило уже после четвертого званого обеда, когда доктор спросил:
– Скажи-ка, Софи, как сложилась жизнь у Клары?
– У какой Клары?
– Я никак не вспомню ее фамилию. Ты знаешь, малышка, дочка соседки, с которой я в детстве играл.
– Ах, Клара Зельнер, ты о ней?
– Зельнер, точно Зельнер. Только сейчас и вспомнилось: старый Зельнер, ужасный старикан. Но что с Кларой?
Сестра помедлила:
– Она вышла замуж. Впрочем, она теперь живет весьма замкнуто.
– Да, – сказал господин советник, и его нож чиркнул по тарелке, – совсем замкнуто.
– Ты ее тоже знаешь? – обратился доктор к своему шурину.
– Да-а-а-а, так, мельком… Она, скажу вам, здесь довольно известна.
Супруги многозначительно переглянусь. Доктор понял, что этот разговор по какой-то причине им неприятен, и расспросы прекратил.
Тем охотнее к этой теме вернулся господин советник, когда хозяйка оставила их наедине, за чашкой черного кофе.
– Эта Клара, – начал он с хитрой улыбкой, наблюдая, как пепел с его сигары падает в серебряную пепельницу, – она, видать, была тихим и отвратительным ребенком?
Доктор молчал. Господин советник доверительно склонился к нему:
– Вот была история! Ты никогда об этом не слышал?
– Но я, во всяком случае, ни с кем не говорил…
– А что говорить, – тонко улыбнулся советник, – об этом можно прочитать в газетах.
– О чем? – нервно спросил доктор.
– О том, как она от него удрала, – сообщил фабрикант и выпустил облако дыма; и теперь, скрытый им, с невыразимым удовольствием ждал реакции собеседника. Но доктор как-то неопределенно поморщился. Фабрикант сделал деловую мину, выпрямился и начал уведомительным тоном: – Гм. Ее выдали за советника по строительству Лера. Ты его не знаешь. Нестарый, моих лет. Богат, абсолютно порядочный, да, абсолютно порядочный. У нее не было ни гроша, и к тому же она некрасива, да и невоспитанна… Но советник по строительству искал не гросс-даму, а скромную хозяйку. Но Клара – повсюду принятая в обществе, встречая одну благожелательность – правда – но себя надо все-таки вести, – итак, она могла бы с легкостью занять положение – да, – но Клара, не прошло и двух лет после свадьбы, сбежала. Представь: взяла и сбежала. Куда? В Италию. Маленькое увеселительное путешествие, естественно, не в одиночестве. Мы ее в последний год уже не приглашали – как предчувствовали! Советник, мой хороший друг, честный человек, муж…
– А что же Клара? – перебил доктор и встал.
– Ах, так, да ну и кара небес ее настигла. Итак, что касается того – он, говорят, художник, да, вольная птица, естественно, чего еще ожидать… Итак, когда они вернулись из Италии в Мюнхен – адью, только его и видели. Теперь сидит с дитем!
Доктор Ласман возбужденно шагал взад-вперед:
– В Мюнхен?
– Да, в Мюнхен, – ответил советник и тоже встал. – И влачит, должно быть, жалкое существование…
– Что значит жалкое?
– Ну, – советник присматривался к своей сигаре, – финансовое – и потом вообще – Бог – такую жизнь…
