Но когда началось богослужение, она вдруг не смогла вспомнить ни одной молитвы. Ею овладел страх, что после службы она уже не найдет беднягу у ворот и ничего не сможет сделать, чтобы облегчить его нужду, в то время как ночь совсем близко, а ночью все бедняки беспомощней и печальней, чем днем. Она сделала знак той самой женщине, которая несла мешочек, и направилась к выходу. Двор уже опустел, но чужак все еще стоял, прислонясь к колонне, и, казалось, прислушивался к песнопению, которое до странности издалека, как с самого неба, доносилось из церкви. Его лицо почти совсем закрывал капюшон, как водится у прокаженных, когда они обнажают свое обезображенное лицо, только если кто-то стоит перед ними, и они уверены, что сострадание и отвращение в равной мере выскажутся в их пользу. Беатриче медлила. Она сама держала в руке маленький мешочек и понимала, что в нем ничтожно мало монеток. Но, решившись, она быстро подошла к нищему и неуверенным, немного певучим голосом, не отрывая боязливого взгляда от собственных рук, сказала:
– Не обижайтесь, сударь… Мне сдается, если я не обозналась, я перед вами виновата. Ваш отец, я полагаю, делал в нашем доме богатые перила из кованого железа, вы знаете, те, что украшают у нас лестницу. А потом вдруг – нашелся в комнате – где он иногда имел обыкновение работать – кошелек – я думаю – он его потерял – ну да…
Но беспомощная ложь собственных уст уронила юницу на колени перед чужаком и заставила вложить мешочек из бархата в его скрытые под плащом руки и пролепетать:
– Простите…
Еще она почувствовала, что нищий дрожит. И Беатриче убежала вместе с перепугавшейся провожатой назад, в церковь. Из открывшейся на какое-то время двери грянуло короткое многоголосое ликование…
История подошла к концу. Мессер Палла дельи Альбицци остался в своих лохмотьях. Он раздал все свое состояние и, нищий и убогий, пошел пешком по стране. Какое-то время спустя он, кажется, жил поблизости от Субиако[235].
– Времена, времена, – сказал учитель. – И что же из всего этого следует? Все вело к тому, чтобы он стал развратником и кутилой, а благодаря этому происшествию стал бродягой и нелюдимом. Сегодня, конечно, никто и не знает о нем.
– Не сказал бы, – возразил я, осведомляя, – его имя иногда называют, в ряду других заступников, в больших литаниях в католических церквях; он стал святым…
Дети услышали эту историю, и они утверждают, к досаде учителя, что в ней тоже встречается Бог. Я и сам этому немного удивился; все-таки я обещал рассказать ему историю без любимого Бога. Но ничего не поделаешь: детям виднее!
Я собрался надеть плащ и пойти к моему другу Эвальду. Но я забылся над книгой, над одной старой книгой, к слову, и наступил вечер, как в России наступает весна. Еще мгновение тому назад комната была светла до самых дальних углов, а теперь все вещи прикинулись, что они как бы и прежде не знали ничего другого, кроме сумерек; повсюду распустились огромные темные цветы, и, как по крылышкам стрекоз, скользило сияние вокруг их бархатистых чашечек.
Парализованный, конечно, возле окна уже не сидел. И я остался дома. Что же все-таки я собирался ему рассказать? Я уже и сам не знал. Но спустя какое-то время я почувствовал, что кто-то ждет эту потерянную историю, может быть, какой-то одинокий человек, застывший где-то далеко у окна своей мрачной комнаты, или, может быть, сама эта темнота, что объяла меня, и его, и все вещи вокруг. Так получилось, что я стал рассказывать темноте. И она наклонялась ко мне все ближе и ближе, так что я мог говорить все тише и тише, что как раз и годится для моей истории. Она, кстати, из нашего времени, и начинается так.
После долгого отсутствия доктор Георг Ласман возвращался на свою маленькую родину. У него там и прежде было не много чего, а сейчас в родном городе жили только две сестры, обе замужем, и вроде бы удачно; он и ехал только затем, чтобы повидаться с ними после двенадцатилетней разлуки. Так думал он сам. Однако ночью, в то время как он не мог уснуть в переполненном поезде, ему стало ясно, что едет он, собственно говоря, ради своего детства и надеется в старых переулках снова найти ворота, башню, фонтан или еще какой-нибудь повод для радости или печали, по которому он снова найдет себя. Да, в жизни себя теряют. И ему вспоминалось разное: маленькая квартира на Генрих-штрассе с блестящими нажимными дверными ручками и темными крашеными полами; оберегаемая мебель и его родители, эти два изношенных человека, почти благоговеющих перед ней; быстрые, загнанные будничные дни и воскресные, как опустелые залы; редкие гости (их всегда встречали с натянутым смехом и смущением), расстроенный рояль, старая канарейка, унаследованный стул (на нем не полагалось сидеть), именины, дядюшка (он приезжал из Гамбурга), кукольный театр, шарманка, детская компания, и кто-то как издалека зовет: «Клара!»
