Это случилось в один из тех ранних дней, какие бывают в июле, в новые, отлежавшиеся на отдыхе часы, когда повсюду происходит что-то веселое и опрометчивое. Из миллионов маленьких, никем и ничем не притесняемых движений составляется мозаика убедительнейшего существования; вещи переходят одна в другую, на ту сторону и наружу, в воздух, вещи, чья прохлада делает тени прозрачными, а солнце – легким, одушевленным сиянием. В саду тогда не бывает никакого главного; все – повсюду, и нужно пребывать во всем, чтобы ничего не упустить.
Но и в маленьком действии Абелоны все и целостно повторилось. Это так счастливо придумалось – делать именно это и в точности так, как делала она. Ее светлые в тени руки работали одна с другой так легко и слаженно, и круглые ягоды озорно соскакивали с вилки в чашку, выложенную росистым виноградным листом, где уже горкой кучились другие ягоды, красные и золотистые, светло поблескивая, со здоровыми зернами в терпкой мякоти. При этих обстоятельствах я не желал ничего, кроме как наблюдать, но поскольку не исключалась вероятность, что мне за это выговорят, я, прикидываясь непринужденным, схватил книгу, уселся по другую сторону стола и, чтобы долго не перелистывать, стал вчитываться в открывшуюся страницу.
«Читал бы уж, по крайней мере, вслух, читака», – сказала Абелона немного погодя. Это прозвучало далеко не так задиристо, а поскольку, по моему мнению, настало подходящее время, чтобы примириться, я немедля, громко и без остановки дочитал абзац до конца и сразу, не прерываясь, следующий заголовок: «К Бенине».
«Нет, ответы не надо», – перебила меня Абелона и одновременно, как если бы притомилась, отложила маленькую вилку. Потом, заметив мою растерянность, когда я на нее посмотрел, она рассмеялась.
«Боже мой, как же ты плохо читал, Мальте».
Теперь мне пришлось сознаться, что я ни на мгновение не представлял, о чем идет речь. «Я читал только для того, чтобы ты меня перебила», – признался я, и покраснел, и стал отлистывать страницы назад, к заглавию книги. Только теперь я узнал, что это за книга[130]. «Почему же не надо ответы?» – спросил я с любопытством.
Возникла пауза, как если бы Абелона меня не слышала. Она сидела в своем светлом платье, и показалось, что всюду и в ней самой совсем потемнело, как потемнели ее глаза.
«Дай сюда», – вдруг сказала она как в сердцах, взяла у меня книгу из рук и открыла там, где она хотела. А потом она прочла вслух одно из писем Беттины.
Не знаю, что из услышанного понял, но представлялось так, как если бы мне празднично пообещали, что до всего этого я однажды дойду сам. И в то время, как ее голос нарастал и наконец стал почти таким, каким я знал его по пению, я устыдился, что наше примирение мне представлялось чем-то незначительным. Потому что понял, что произошло именно оно. Но теперь оно состоялось где-то в великом, высоко надо мной, куда я не достигал.
То обещание все еще исполняется, время спустя та самая книга оказалась среди моих книг, среди нескольких книг, с которыми я не расстаюсь. Теперь она тоже открывается на тех местах, какие как раз имею в виду, и когда их читаю, то остается нерешенным, о Беттине или Абелоне я думаю. Нет, Беттина стала во мне даже реальней, а Абелона, живая, знакомая Абелона, стала как бы подготовкой к ней, и теперь она раскрывалась в Беттине, как в своей собственной, непроизвольной сущности. Поскольку Беттина, чудесная Беттина, со всеми своими письмами стала пространством, вместительной пространственной фигурой. И с самого начала так расширилась в своих границах, как если бы она оказалась уже после своей смерти. Всюду, и там и здесь, она глубоко внедрилась в реальный мир, стала принадлежать ему, и то, что происходило с ней, было вечным в природе; в ней она узнавала себя и почти безболезненно растворялась; вызывала себя назад с трудом, как из предания, заклинала себя, как привидение, и выговаривала саму себя у природы.
Только что ты еще
