В пору, когда время от времени чужие люди с вымазанными сажей лицами набрасывались на него в его же постели, чтобы сорвать с него вгнившую в нарывы рубаху, которую он уже давно принимал за собственную плоть. Все происходило в затемненной комнате, и они из-под его негнущихся рук выдергивали трухлявые лохмотья, вцепляясь в них ногтями. Потом кто-то посветил, и лишь тогда они увидели на его груди тухлую рану, куда почти засосало железный амулет, поскольку он каждую ночь со всей силой своей страсти прижимал его к груди; теперь амулет, страшно дорогой, в жемчужном окаймлении гноя, находился глубоко в нем, вроде чудотворных мощей в изложнице реликвария. Нашли стойких прислужников, но и они не могли преодолеть отвращения, когда черви, потревоженные, выбирались из фландрийского бархата и, выпадая из складок, ползли по их рукавам. Несомненно, с ним стало хуже после смерти parva regina[141], потому что она еще могла с ним лежать, молодая и ясная, какой она была. Потом она умерла. И с тех пор никто больше не отваживался пристроить в постель к этому заживо гниющему трупу приспанницу. Она не оставила слов и ласк, какими удалось бы облегчить участь короля. Так никто больше и не проникал сквозь одичалые заросли его духа; никто не помогал ему выбираться из пропасти его собственной души; никто не понимал его, когда он вдруг появлялся с круглым взором зверя, идущего на пастбище. Когда он узнавал постоянно чем-то занятое лицо Жювеналя[142], ему вспоминалось собственное государство, каким оно было в последний раз, и он хотел наверстать то, что упустил.
Но имели место обычные события того времени, и о них, не щадя, сообщали ему. Где бы и что ни происходило, происходило во всей своей тяжеловесности и становилось, когда об этом сообщали, как из одного куска. Да и что можно отделить, облегчая, от сообщения, что его брат[143] убит и что вчера Валентина Висконти[144], та самая, кого он всегда называл своей дорогой сестрой, упала перед ним на колени, отводя черный вдовий покров от лица, искаженного жалобами и обвинениями? А сегодня цепкий, словоохотливый и дотошный адвокат час за часом стоял и доказывал правоту убийцы князя – так долго, пока преступление не стало прозрачным и как если бы оно хотело светло вознестись на небо. И получалось: чтобы считаться правым, надо признавать правоту всех; ведь Валентина Орлеанская умерла от горя, хотя ей угрожали отмщением. И что проку прощать бургундского герцога и снова прощать, если на него нашла мрачная страсть отчаяния и он уже несколько недель как живет глубоко в лесу Аргильи, в палатке, и утверждает, что для своего облегчения он должен слышать, как по ночам кричат олени.
Если вдуматься, снова и снова, до конца, не разглагольствуя, как, собственно, все происходило на самом деле, то народ жаждал видеть одного, и он видел одного: растерянного, не знающего, что делать. Но он, народ, радовался зрелищу; он понимал, что это – король: этот тихий, этот терпеливый, который здесь только для того, чтобы Бог действовал через него в своем запоздалом нетерпении. В эти просветленные мгновения на балконе своей королевской резиденции в Saint-Pol[145] король, может быть, догадывался о своих негласных успехах; ему вспоминался день Розбеке[146], когда родной дядя фон Берри взял его за руку, чтобы провести на виду у своей первой готовой победы; там он обозревал в знаменательно долго светлом ноябрьском дне навалы гентцев, удушивших самих себя своей собственной теснотой, когда на них со всех сторон напирала конница. Искромсанные, вдавленные друг в друга, они лежали как чудовищный мозг, нагроможденьем, куда они сами себя втиснули, чтобы сплотиться. Перехватывало дыхание, когда тут и там он видел их задохнувшиеся лица; нельзя не представить над ними, выдавленный давкой еще стоявших трупов, внезапный исход столь многих отчаявшихся душ.
