Победивший дракона полностью

Якоб фон Кагорский опроверг свои прежние утверждения. И можно подумать, что сам Бог хотел ему доказать, что он заблуждается, ибо вскоре после этого дал взрастить того самого сына графа де Линьи[162], кто, казалось, только дожидался своего совершеннолетия на земле, чтобы зрелым вступить в духовную чувственность небес. Еще здравствовали те, кто помнил ясного мальчика в тогдашнем кардиналате и как он по вступлении в юношеский возраст стал епископом и, едва достигнув восемнадцати, в экстазе своей завершенности умер. К нему сходились уже ставшие умершими, потому что воздух возле могилы, где, освободившись, покоилась прозрачная, без примесей жизнь, еще долго влиял на погребенных. Но не открылось ли чего-то отчаянного в этой рано созревшей святости? Справедливо ли, что чистая ткань этой души как раз только и успела соткаться, как если бы речь шла о том, чтобы ее сияюще окрасить в красильном чане времени? Не ощущалось ли нечто вроде контрудара, когда юный принц оттолкнулся от земли в свое страстное вознесение? И еще: почему сияющие не остаются подольше среди кропотливых, выбивающихся из сил светоносцев? И разве мрак, унесший Иоанна XXII в мир иной, не стал подтверждением того, что до Страшного суда нет никакого полного блаженства, нигде, даже среди блаженных? И действительно, сколько же требовалось не терпящего возражений озлобления, чтобы в то время, когда здесь, на земле, такая сплошная неразбериха, представлять, что где-то уже пребывают в сиянии Бога, откинувшись на ангелов и успокоенные неисчерпаемой надеждой на него.

А я в холодную ночь сижу тут и пишу и все про это знаю. А все это знаю, может быть, потому, что мне встретился тот человек, когда я был маленьким. Огромный человек, я даже думаю, что он, безусловно, бросался в глаза из-за своей огромности.

Как бы ни представлялось невероятным, но мне каким-то образом удалось вечером выйти из дома одному; я бежал, завернул за угол и в тот же миг натолкнулся на него. Не понимаю, как могло то, что тогда произошло, разыграться приблизительно за пять секунд. Как плотно ни рассказывай, получится намного дольше. Я больно ушибся, врезавшись в него с разбега; я был маленький, и то, что не заплакал, уже значит много, как мне кажется, и невольно я ожидал, что меня утешат. А поскольку он как бы медлил, я посчитал, что он смутился; ему, предположил я, не пришла в голову подходящая шутка, чтобы разрядить ситуацию. Я бы вполне удовлетворился уже тем, что мог бы его выручить, но для этого полагалось посмотреть ему в лицо. Я сказал, что он огромный. Но он даже не склонился надо мной, что вроде бы вполне естественно, а пребывал в высоте, какой я никак не мог ожидать. Передо мной все еще ничего не было, кроме запаха и своеобразной жесткости его одежды, и я их ощущал. Внезапно сверху приблизилось его лицо. Каким оно было? Не знаю, не хочу знать. – Лицо врага. И рядом с лицом, почти вплотную, на высоте страшных глаз, завис, как вторая голова, кулак. Прежде чем я успел отвернуться, я уже бежал; я скользнул влево от него и побежал вниз по пустому, жуткому переулку, переулку чужого города, города, где ничего не прощают.