– Наконец-то, – всхлипнула молодая бледная женщина, сидевшая у сетчатой решетки детской кроватки. Она сложила руки на коленях и пристально посмотрела большими серыми глазами на желтый свет лампы. В комнате было совсем тихо. Тем громче звучали равномерные вздохи задремавшего ребенка. «Засыпает», – подумала мать и на мгновение опустила широкие веки. Потом она подняла взгляд и оглядела комнату. Комната была обставлена с претензией, но неуютна; казалось, что высокая мебель на массивных ножках и с резными украшениями слишком нова, что оконные занавеси слишком дороги и роскошны. Все было холодным, чужим, парадным; и она снова всхлипнула.
Как вокруг нее все притихло! Нянечку она отослала вниз, в комнату для прислуги. Супруга еще не было дома. И за окном, на улице, ничто не шевелилось. Они жили более чем в часе езды от города, да и что ей было делать в городе? Здесь, в уединенном Мельничном дворе – так люди называли виллу владельца этой мельницы, стоявшую напротив домов, где жили рабочие, на краю зеленого илистого пруда, – здесь было как раз подходящее место для нее.
Она вспомнила, как она этому радовалась… тогда, да, тогда…
Явилась нянечка.
Вскоре она снова ее отослала. Да, ей хотелось побыть одной; ей хотелось подумать, подумать…
Нянечка ушла.
Клара подперла подбородок рукой. Ее мысли улетели далеко-далеко в прошлое. В раннее детство. Она видела отца, мать; отца с жесткими чертами лица, губами, окруженными морщинками, с глубоким из-за бесчисленных складочек вокруг, бесцветным взглядом; и мать, милое, маленькое, нежное существо с вечно дрожащим голосом и мечтательными темно-карими глазами… оба – умерли. Ее мысли стали печальными: она вспомнила похоронную карету и одетых в черное мужчин и почувствовала душно-влажный запах цветов и ладана. Она вздрогнула.
…Сначала мать, вскоре после нее – старый, сутулый, строгий супруг…
Ребенок шевельнулся в кроватке. Но мать не услышала. Как острия башен из тумана, высвечивались события из детства: первая рождественская елка. Как долго к ней готовились, какой это был праздник! Она была очень прилежной школьницей – ради рождественской елки она шила и вязала, раня свои маленькие пальцы, и читала букварь, пока отец не гасил сердито лампу, потому что много сжигалось масла. Рождественская елка! Она была содержанием ее дней, сновидением ее ночей! И вот этот день наставал! Делали уборку в гостиной с зеркально-гладкими полами и с чопорными, строгими стульями на крепких ножках; и ставили посредине деревце со свечками и сладостями… Да, это было счастье! Но когда ее через два часа укладывали в постель, ее маленькая грудь изнывала от тяжести. Ей хотелось плакать. Она чувствовала, что чего-то все-таки не хватает, – она не знала чего… Но пустота в сердце оставалась, и в этой пустоте, в этом промежутке, в этой щели что-то, съежившись, затаивалось – как разочарование.
Она продолжала размышлять; так происходило всегда: играла ли она, радовалась ли.
Когда-то отец и мать описывали ей все прелести предстоящего события. Как внимательно слушала она, как билось ее сердце от блаженного ожидания. И наконец оно, событие, наступало и неизбежно приносило ей только печаль и горечь – после внезапной, пронзительной вспышки ликующей радости.
Ее мучила головная боль. Она медленно подняла глаза и тихо распустила пучок волос на затылке. И вдруг заметила себя там, на другой стене, в зеркале. Она видела пышные каштановые волосы, большие глаза… и удивилась, что они, глаза, такие серьезные. И она засмеялась. Но улыбка получилась очень усталой. Когда-то она могла смеяться по-другому. Ей вспомнился вечер накануне первого в ее жизни бала.
Тогда!
– Мы приносим жертву, дитя мое, – сказал отец, – хотя для нас это очень нелегко. Мы приносим жертву ради тебя.
Жертва! И она ликовала! Легкое тюлевое платье с простыми цветами казалось ей золотым одеянием сказочной принцессы. Перед зеркалом она стояла часами. Отец покачивал головой, а мать сидела рядом с ней и время от времени прикладывала носовой платок к затуманенным глазам…
…И на следующее утро она вернулась домой, плача. Почему? Она не могла этого сказать. Она всем понравилась. Наслушалась вдоволь о своей красоте, и все современные метафоры восхищения, проникшие в провинцию из обихода больших городов, мужчины сложили к ее ногам… А она? Да, она радовалась этому – одно мгновение. После, после было то же, что всегда. В ее душе снова зияла та ничем не заполняемая трещина. Чего-то недоставало – чего-то. Как же она называла это, когда была ребенком? – – Это… это… одно!..
Да, одно, чего ей недоставало всегда…
Три месяца спустя родители умерли. Потом – потом – она не знала толком, что было потом.
Да, потом он попросил ее руки у дядюшки, этот Август; богатый владелец мельницы сватался за бедную сиротку.
Ей привалило счастье – люди перешептывались и качали головами. Так она стала невестой. Потом была свадьба.
Теперь оно исполнится… – это одно. Так ей тогда мечталось.
