Она: Нет. – Ты тогда поступил совершенно правильно. Я не хочу от тебя отказываться; я не хотела бы этого; – потому что… потому что… я (замешкавшись) ценю – тебя.
Он: Дитя мое…
Она: Ты часто мне говорил: «Я не мог бы жить без тебя, Ирма; ты понимаешь меня; ты духовно мне близка».
Он: Да, ты – такая.
Она: Хорошо – теперь послушай. Позволь мне духовно быть твоей женой – духовно – понимаешь? – – А мое тело…
Он (ужаснувшись): Ирма!
Она: Что ты пугаешься? Я отдаю тебе лучшую часть себя.
Он (дрожа): Ирма!
Она (не слушая его): Дух, Божественное, Вечное – тебе, муж мой, тебе!
Он (помедлив): А тому?
Она: Грешную, тщеславную похоть, которая следует по пятам за омерзительным…
Он: Меня трясет от твоих слов.
Она (подходя ближе): Друг мой, это великая мысль. Сколько страданий, сколько тайных унижений исчезло бы из мира, если бы все могли так думать.
Он: Нет, жена, ты говоришь как безумная – (повышая голос) либо ты телом и душой моя – (кричит) – моя!..
Она (холодно): Возьми себя в руки!
Он: Но…
Она: Я считала, что ты мыслишь шире. Неужели ты тоже, ты, кого Европа причисляет к светочам знания, оказался в плену у этой мелочной пошлости, которая всегда натягивает дух и тело на одну раму? Если бы я могла открыть тебе глаза!
Он: (тупо смотрит на нее).
Она: Ха! Я вижу, ты чувствуешь гигантскую мощь моего величественного плана.
Он: (делает жест несогласия).
Она: Я знаю, что ты хочешь сказать. Такое поведение противоречит природе. Не правда ли? Это вертелось у тебя на языке? Как же ты близорук. Глупец – при всей своей мудрости. Выгляни в окно! Одному кусту природа дала только цветы – благородные, целомудренные, ароматные побеги; – у других кустов лепестки цветов быстро опадают и появляется грубый, чувственный плод. – Разве в жизни по-другому? Одним – великим, вечно-целомудренным детям, художникам – должны принадлежать только цветы. В их чистой душе должны возникать только духовные семена, бессмертные побеги, и подниматься в солнечное, духовное бытие. Но звериному племени, ему полагается плод, тривиальный, дурманящий плод. Ты – дитя! С огромными мечтательными глазами, в которых мерцают тысячи идеалов – седовласое дитя, ты не вынес бы его – разрушающего, яростного пожара чувственной любви.
Он (задумчиво): Может быть… но почему ты, которая мне близка по духу, не можешь так же, как и я… так же… так же…
Она: Так же духовно – ты хочешь сказать – выстаивать? Почему? Потому что женщина от природы двойственное существо – божественное и собакоподобное. Наша душа остается чистой, когда сладкая страсть плавится в огне греха, и отвратительный яд обольстительной похоти не оскверняет дух слабой, трепещущей женщины. Природа создала нас для сладострастного наслаждения, но скрытая в нас самих сила дает нам более совершенную душу. Женщина – это книга, в нее вписаны библейские стихи, но она разрисована красками греха. Разве ни в одной из тысячи книг, которые ты читал и перечитывал, ты не нашел объяснения этой двойственности, этой двойственной сущности?
Он: Но даже если и так?
Она: Ты еще сомневаешься? Так оно и есть. – Мой дух тянется к твоему, неприметное болотное растеньице – к огромному стволу, а мое тело, моя бренная жизнь – к тому юному безумцу с горящими глазами.
Он: Но, Ирма, – я люблю тебя…
Она: …и потому что ты меня любишь, ты должен меня понять.
Он: …о Боже!
Она: Так как ты меня любишь, ты не посмеешь меня убить, – а ты убьешь меня – если…
Он (почти шепотом): Но духовно, духовно – ты же моя!
Она (с пафосом): Всегда! Вот это мне в тебе и дорого, так я узнаю в тебе мудреца, который возвышается над этим ослепленным миром! Благодарю! Это будет божественное бытие! Ты, он, я – между вами двоими – принадлежащая тебе и ему на границе двух миров: здесь свет, там темнота; здесь мудрость, там ослепление! Ты – полубог! – я и он, третий, – это неописуемый союз. Все инстинкты, пронизывающие жизнь и заставляющие ее пульсировать враждой и яростью, – в нас они примирятся, слившись в единое, разносящееся по всему миру, грозное и прекрасное трезвучие!..
* * *Аплодисменты, аплодисменты, аплодисменты!
«Ново, прекрасно, сильно…» – общее мнение.
Однако умники поговаривали в кулуарах: «Странная, странная эта пьеса!»
– А ты видела, – шептал один молодой человек достаточно громко, – как бледен был М…, как он дряхл; как пусты и тусклы его глаза. Ада, напротив, – воплощение жизни. Супругу она уделяла мало внимания, зато непрерывно оборачивалась назад, говорила что-то – и смеялась. – В глубине их ложи сидел некий молодой человек. Никто его не знает.
– Странно, странно.
И кучки судачивших распались.
* * *На следующее утро в газетах началась обстоятельная дискуссия о драме М… Но на последней странице самой влиятельной газеты мелким шрифтом было напечатано:
