После объедения они вдвоем гуляли по набережной, туда-сюда. Встречных почти не было. Они могли совсем без помех поговорить друг с другом. Но разговор часто прерывался. Когда Пьер, задрав повыше голову и сунув руки в карманы штанов, отсутствующе смотрел большими голубыми глазами на фиолетовые склоны противоположного берега сверкающей, как стекло, реки, фрау Дюмон заметила, что на аллее, по которой они ходили, листья уже пожелтели и поблекли. Здесь и там они лежали даже на пути; когда один из них зашуршал у нее под ногой, она испугалась.
– Наступает осень, – сказала она тихо.
– Да, – пробормотал Пьер сквозь зубы.
– Но у нас было прекрасное лето, – почти смущенно продолжила фрау Дюмон.
Сын не ответил.
– Мама, – он не повернулся к ней, когда говорил, – мама, милой Жюли передай мои приветы, не забудь. – Он замолчал и покраснел.
Мама улыбнулась:
– Не беспокойся, обязательно передам, мой Пьер.
Жюли звали кузиночку, с ней маленький кавалер гулял. Он часто бродил у нее под окном, играл с ней в мяч, дарил ей цветы и – об этом не знала даже фрау Дюмон – носил фотографию кузиночки в левом нагрудном кармане своей униформы.
– Жюли, конечно, тоже уедет из дома, – сказала мать, радуясь, что может вернуть малыша к этой теме. – Она поедет к английским барышням или в Сакре Кер…[205]
Вдова знала своего Пьера. То обстоятельство, что его ненаглядная будет претерпевать то же самое, даже поддерживало его, и втайне он упрекал себя в малодушии. Детская фантазия перенесла его через предстоящие месяцы учебы:
– Но когда я на Рождество приеду домой, ведь Жюли тоже будет там?!
– Конечно.
– И ты ее пригласишь, милая мамочка, на Рождество?
– Она уже дала согласие и пообещала, что заранее отпросится у своей матери.
– Прекрасно! – ликовал мальчик, и его глаза блестели.
– Для тебя я наряжу прекрасную рождественскую елку, и, если будешь очень хорошо себя вести, обещаю…
– …новую форму!
– Кто знает, кто знает… – улыбнулась маленькая женщина.
– Дорогая мамочка! – воскликнул юный герой и не постеснялся прямо посреди променада бурно осыпать щеки фрау Дюмон поцелуями. – Ты замечательная!
– Только веди себя хорошо, Пьер, – сказала мать серьезно.
– А как же! Я буду учиться…
– Математика, ты же знаешь, дается тебе трудно!
– Все будет прекрасно, увидишь!
– И чтобы не простудиться, а теперь наступает холодное время года, – всегда одевайся потеплей. А ночью укутывайся, чтобы одеяло не сползало!
– Не беспокойся, не беспокойся! – И Пьер опять завел разговор о событиях своего отпуска. А в коротком отпуске произошло так много веселого и смешного, что оба, мать и сын, смеялись от всего сердца… Вдруг он вздрогнул. С церковной башни раздались громкие удары колокола.
– Они пробили шесть, – сказал он и попытался улыбнуться.
– Пойдем к кондитеру.
– Да, там хорошие трубочки с кремом. В последний раз я их ел, когда мы были с Жули на экскурсии…
Пьер сидел на складном стульчике под навесом кондитерской и жевал с набитыми щеками. Он, собственно говоря, уже наелся, и после нескольких откусываний пришлось перевести дух, – но ведь это, увы, в последний раз, и он продолжал есть.
– Я рада, что тебе вкусно, – сказала фрау Дюмон и отпила из чашки маленький глоток кофе.
Пьер продолжал есть.
Часы на башне пробили один раз. «Половина седьмого, – пробормотал отпускник и вздохнул. Желудок у него ужасно потяжелел. – Ну, теперь уже пора идти…»
И они пошли. Августовский вечер был тепловат, приятный ветерок резвился в аллейных деревьях.
– Тебе не холодно, мама? – машинально спросил малыш.
– Не беспокойся, милый.
– А что делает Белли?
Белли – маленький пинчер, крысолов.
– Я оставила его на горничную, она дает ему обычную еду и выводит его гулять.
– Передай Белли привет, и пусть ведет себя хорошо… – Пьер попытался пошутить, но не получилось.
– Ты все взял, Пьер? – Вдалеке уже всплыло монотонное серое здание казармы. – И пропуск?
– Все, мамочка.
– Тебе сегодня же нужно доложить о своем прибытии.
– Да, тотчас.
– И уже с утра у тебя занятия?
– Да!
– И ты мне напишешь?
– Ты тоже, мамочка, напиши, пожалуйста! Сейчас же, как приедешь.
– Конечно, милый.
– Я думаю, письмо идет два дня.
Мать не могла говорить. У нее перехватило горло.
Они уже подошли к воротам.
– Спасибо тебе, мама, за прекрасный день. – На бедного малыша жалко было смотреть. Он явно переел. У него начались сильные боли в желудке, ноги дрожали.
– Тебе плохо? – Наклонилась фрау Дюмон.
– Да нет же… – Это была явная ложь, и он это знал.
В голове у него помутилось. Он едва мог удержаться на ногах.
– Мне и впрямь…
И тут пробило семь!
Они обнялись и заплакали.
– Мой мальчик! – всхлипнула бедная женщина.
– Мама, ведь я через сто двадцать дней…
– Веди себя хорошо, будь здоров. – И дрожащей рукой она перекрестила малыша.
Но Пьер торопился.
– Я должен бежать, мама, иначе меня накажут, – смущенно бормотал он. – И напиши мне, мамочка, о Жюли, ты знаешь, и о Белле. – Еще один поцелуй, и он убежал.
– С Богом! – Но он уже не слышал.
В воротах он еще раз обернулся. Он увидел маленькую черную фигуру там, между затемненными деревьями – и торопливо проглотил слезы…
