Ему стало плохо, очень плохо. Пошатываясь, он вошел в широкий вестибюль… Он так устал…
– Дюмон! – раздался грубый окрик.
Унтер-офицер из караула стоял перед ним.
– Дюмон! Черт подери, вы разве не знаете, что положено докладывать о прибытии?..
– Я тебя не понимаю, Лизбет, – с таинственным придыханием шептала вдова фрау Берг, с неохотой отрываясь от толстого романа. – Просто непонятно: шестнадцатилетняя девочка отказывается ехать на свой первый бал. Мой Бог, я была совсем другой в твоем возрасте, и даже сегодня, даже сегодня я радуюсь каждому балу, хотя, конечно, смешно, когда мать такой взрослой дочери…
«Взрослая дочь» между тем молча смотрела в угол большой комнаты. И госпожа Берг продолжила:
– Наконец настало время, когда обычай велит представить тебя свету, обществу. И будь это тебе приятно или совсем неприятно, обязательствам, возложенным на нас устоявшимся образом жизни, не принято противиться. Представляешь, какие начнутся толки? Ведь люди есть люди! И никому не скажешь, что она просто не хочет. Начнутся неизбежные в таких случаях пересуды, предположения. Ты хочешь, чтобы над нами все потешались?
Лизбет слегка подернула полными круглыми плечами.
Мать словно не обратила на это внимания.
– Запомни, деточка: L’appetit vint en mangeant – аппетит приходит во время еды; даже если сейчас тебе не очень хочется, ты ведь еще не знаешь, какое это удовольствие и почему для каждой молоденькой девушки оно должно быть самым желанным – должно быть, говорю я. Твое платье готово, цветы заказаны, карету подадут около десяти часов – времени хватит…
Она прервала свою речь и стала читать дальше.
Но светловолосая девушка легко и беззвучно прошла по толстому темному ковру к двери.
Там она еще раз обернулась.
– Мама.
Никакого ответа.
Тогда она повернула ручку вниз и вышла. Она заторопилась по узкой железной винтовой лестнице в свою маленькую комнатку. Там она закрыла лицо руками и заплакала – душераздирающе.
– Фройляйн, – испуганно лепетала старая Марта, которая пришла, чтобы помочь ей одеться, – милая моя, как можно в слезах – сегодня?
И тогда с души девочки, как лавина, сошел тоскливый, тягостный страх. В торопливых сбивчивых словах вырывалось то, что она темно и смутно чувствовала.
– Послушай, Марта. – И она мягко обняла одной рукой старую верную служанку. – Я особенная. Я не как другие. Даже на улице, если мужчина подходит ко мне близко… я дрожу, ты знаешь, – а если мужчина меня обхватит и прижмет к себе… я боюсь… Марта, пойми меня, я не знаю, что со мной. Слепой инстинкт… я бессильна против него… Марта, это на меня находит, словно головокружение, шум… Боже! Боже! Значит, это должно случиться.
Старуха смотрела внимательно и непонимающе из-под красных набухших век.
– Ты не можешь этого понять, – настаивала Лизбет, – я говорю тебе, что во мне бродит такая горячая кровь – если меня кто-то обнимет… Если я почувствую его дыхание… Я ничего не могу с этим поделать! Как тебе сказать: все во мне жаждет… Марта, я стану плохой, такой плохой, что ты не посмотришь на меня – твою прежнюю, добрую, маленькую Лизбет.
– Иисусе Мария! – вскрикнула старуха.
И тут явилась фрау Берг, чтобы проследить за одеванием дочери.
Сама она была почти готова. Фиолетовый тяжелый атлас плотно прилегал к пышному телу все еще красивой женщины.
– У тебя все, как ты хотела, Лизбет?
– Да, мама!
– Цветы доставили?
– Да.
– Поторопись немного. Что ты так долго делала? Я думала, ты уже готова. Поторопись. Уже половина девятого.
– Да!
– Я жду в моей комнате. И я надеюсь увидеть тебя веселой, моя девочка! Понимаешь? С таким похоронным выражением лица не ходят на первый бал. Люди засмеют!
И фрау Берг удалилась, прошелестев юбками.
Лизбет стояла перед большим зеркалом. Отблески свечей колыхались вокруг ее прекрасных плеч.
Ее била дрожь.
Трясущимися пальцами она комкала белый шелк.
Старая Марта все суетилась вокруг нее.
Она мало чем могла помочь.
Она только шамкала своим беззубым ртом:
– Иисусе Мария!
Незадолго до полуночи.
Невнятный говор, поклоны, звуки инструментов. Все перемешивается. Снова группируются – пара за парой. В зале духота. И тяжелый запах от парфюмерии и живой потной плоти. Из божественных декольте выглядывают беломраморные плечи. На них блаженствует мерцающий свет. Лампы отражаются в бриллиантах дам и на лысых головах мужчин. Черные фраки темнеют в толпе, как чернильные кляксы, рядом – кричаще-яркие, безвкусные униформы. И все колышется, кружится, преображается каждую секунду.
Лизбет стоит в сторонке, прислонясь к стене, в голубой комнате. Бледная, почти в полуобмороке. Возле нее – один из тех щеголей, без которых не обходится ни один бал. С большими темными глазами и прозрачной кожей на висках. Он говорит ей сладостные, таинственные слова. Они журчат у нее в ушах и, искрясь, жарко растекаются по всему телу. По телу, которое еще чувствует его прикосновения во время последнего стремительного галопа.
И она закрыла глаза.
Блаженная волна пробежала по ее телу.
Отдаленно звучали музыка и голоса. Но так отдаленно.
И только его голос был близко, его приглушенный голос…
