В любом случае, мальчика нужно успокоить. От того, что я уверен в его ошибке, Лери не легче.
- Лери, - негромко и мягко уверяю я, - ты видел только силуэт, это мог быть кто угодно. Я точно знаю, что Эрик этого не делал, но был кто-то, кто сделал; настаивая на своем, ты подставляешь под повторный удар не только себя, но и семью.
Проклятие, это звучит так, словно я угрожаю собственному наследнику ради безопасности любовника, да еще прикрываюсь интересами Дома.
- Он это, - мрачно возражает Лери. - Он меня ненавидит. Я под присягой повторю.
Сын замолкает, прикусив дрожащую губу, а я чувствую себя совершенно беспомощным. Мы не смогли договориться об Эрике и в лучшие времена, а сейчас, когда следы прошедшей в сантиметре смерти все еще болят и мешают мальчику дышать, как я смогу сказать ему: "ты ошибся"?
Лери понимает мое молчание по-своему, и добавляет отчаянно:
- Пусть заплатит за то, что сделал. Даже если это ляжет пятном на наше имя.
Черт побери, я и не подозревал в своем сыне такой мстительности. Беспомощность порождает ощущение нереальности, и голова идет кругом. Я знаю, кому верить, но не знаю, что теперь делать, и отчаяние рождает злость в словах:
- Это ведь ты ненавидишь Эрика. А сейчас потакаешь своей ненависти и сам это знаешь. Мне за тебя стыдно.
Великолепно. Нашел, как подбодрить едва не погибшего сына, и наилучшим образом стараюсь помириться.
- Это я... виноват? - вспыхивает Лери. - Если бы я умер, ты был бы доволен, да?
Он кусает губы, несчастный, измученный, злой и беспомощный. Может быть, мне не стоило приезжать вообще; или, по крайней мере, не затевать этого разговора, чем дальше, тем больше идущего вразнос.
- Лери! - не удержав голос, восклицаю я. - Мальчик, что я сделал, чтобы заслужить такое недоверие?
- Это ты мне не веришь, - тихо и зло парирует он. - Ты меня бросил ради... своего любовника, а теперь еще его выгораживаешь. Лучше бы я правда тут умер.
Это истерика. Истерика и боль в нем говорят, не он сам; но, как бы я себя ни убеждал, незаслуженная обида ранит, а частично заслуженная - ранит вдвойне.
- Лери! - прошу я, надеясь купировать приступ глупого горя, на которое способны только молодые. - Ты мой сын, я люблю тебя и не желаю тебе зла. Можешь не верить, но это так. Я не могу понять, почему из всех возможных проявлений отцовской любви ты выбрал смертный приговор невиновному и беспомощному человеку. Чем тебе так досадил Эрик, что ты готов его обвинить на основании столь скудных воспоминаний?
- Я видел, - коротко возражает Лерой. - И заплатил за это.
Он откидывается на подушку и добавляет почти полушепотом, четко выговаривая слова:
- Считаешь, он чист? Пусть будет дознание. Невиновный оправдается. А убийца, - он сглатывает, - получит по заслугам.
Усмешка на моих губах горчит, как хина.
- Дознание закончится через пять минут после того, как ты назовешь имя Эрика. Он получит приговор, которого ты так жаждешь. А у тебя не станет отца, потому что я откажусь от высокой чести быть отцом негодяя, в которого ты превратишься.
- Папа... Ты... откажешься от меня?! - спрашивает Лерой так изумленно, что за этим изумлением даже не видно предельного страха. - Из-за этого... существа?
У него уже всерьез начинают дрожать губы, и, как ни гнусно - я рад. Может быть, страх сделает то, чего не могут сделать уговоры.
Стоило бы выдержать паузу, но я не могу. Обнимаю, рывком, придерживая себя в последний момент, чтобы не сдвинуть сына с места и не причинить боли.
- Лери, - тихо говорю ему на ухо. - Не из-за него. Если ты сделаешь этот шаг, то не сможешь потом свернуть с пути бесчестья. Это не то, что я хочу для своего ребенка. И не то, что допущу для своего наследника. Пожалуйста...
Лицо Лероя твердеет: он принял решение.
- Я поступлю так, как ты сам меня учил, - говорит он. - Когда говорил о том, что интересы семьи превыше всех прочих. Может, тогда и к тебе вернется ясный рассудок.
Все сказано, поправить ничего нельзя.
- Благодарю тебя за добрые слова, - киваю. - Теперь тебе стоит отдохнуть, не так ли?
Честно говоря, я тоже нуждаюсь в передышке перед тем, как сын, искренне желая мне добра, заново совершит уже совершенный выбор.
Лери отворачивает лицо к стене.
- Я устал, - глухо сообщает он. - Прикажи, чтобы ко мне никого, кроме врачей, не пускали.
Молча выхожу, закрыв за собой дверь. Боги, смилуйтесь. Во что он превращается, как ненависть выцарапывает у него внутри все больше и больше места для себя...
Как бы понять, какая муха его укусила, и как на это можно повлиять? Кинти лучше понимает сына, они всегда были близки, куда ближе, чем со мною.
Жена обнаруживается в одной из близлежащих гостевых комнат: в постели, бледная от пережитого и бессонной ночи, она выглядит такой измученной, что и не поймешь сперва, кто здесь опасно болен, а кто всего лишь извелся за раненого.
- С Лероем все в порядке? - немедленно спрашивает она, пропустив приветствия. Это пренебрежение к положенному началу разговора симптоматично само по себе.
