Дом Услад оказывается банально уютен. В небольшом округлом зале у дальней стены нечто вроде подиума, остальное место занимают диваны и столики с угощением. Пахнут ароматическим маслом светильники, переговаривается сидящая компания. Появившемуся Иллуми откровенно рады, я вызываю скорее настороженное, но незлое любопытство. В ответ на представление сам коротко киваю, щелкая каблуками. Полдюжины названных имен пока не говорят мне ничего, но постраюсь их запомнить.
Занимаю руки бокалом и разглядываю тех троих, к кому подсел Иллуми.
Светловолосый скуластый мужчина без возраста - Арно, кажется. Холодное лицо вместо грима отмечено лишь наклейкой на скуле, да и приковывает оно взгляд меньше, чем накидка сочного багряного цвета. Второй, Пелл - моего примерно роста (значит, невысокий для цета) крепыш; он играет кончиком длинной рыжеватой косы и реплики бросает отрывисто. И третий, которого я невольно разглядываю, точно скульптуру в музее, и неудивительно: безумно переливчатые складчатые одежки, авангардный грим, и на этом раскрашенном лице просто написано, что главная из его работ - он сам. Иллуми говорил, что один из его друзей - художник? Фирд или Фирн, вот как его зовут.
Заметив мое внимание, переливчатый цетагандиец с именем на Ф принимает картинную позу, давая собой полюбоваться, и лишь затем встает и подходит ко мне. Надеюсь, он сам начнет разговор; у меня на языке вертится только бестактное "этого наряда лошади не пугаются?".
- Какой минималистичный стиль, - осматривает он меня с ног до головы. Похоже, разговор и впрямь пойдет об одежде. - Такова барраярская мода?
- Скорее ее имитация из подручных средств, - вежливо киваю, вступая в разговор.
- Напоминает армию и все ее несвободы, - заявляет категорично. Еще один штатский умник. - Вы воевали? - Я успеваю только кивнуть, как он продолжает делиться сведениями: - Пелл тоже побывал на вашей войне; недолго, впрочем.
Меряю невысокого гем-лорда взглядом и решаю на этот вечер сию подробность не акцентировать. - Я носил форму не один год. Привычное - значит комфортное, - развожу руками.
- Одним словом, война взяла вас за руку и ведет своей тропой, - отставляет бокал. - Вы очень отличаетесь от других барраярцев? Характером, принципами, судьбой?
- А вы сильно отличаетесь от остальных гемов? - парирую. - Эстетизмом или любопытством?
Разноцветная улыбка приобретает некоторый оттенок надменности.
- Не стану утверждать, что отличаюсь кардинальным образом, но эстетизм - моя работа. А любопытство - сопутствующий фактор. Вы рисуете?
- Вовсе нет. У меня точная рука и хороший глазомер, - улыбаюсь проникновенно, вспомнив про мою основную специальность, - но рисование тут ни при чем.
- Тогда вам будет понять сложней, но я попробую. Без любопытства художник мертв. Если добавить к этому достойному чувству утонченный вкус, получим признанные произведения, - хихикает, - и пару выставок в столичном зале искусств.
Закуривает сигарету, запах от нее сладкий и непривычный.
- Но если, - вдруг очень серьезно, - к любопытству и вкусу добавить настоящую жизнь, можно получить шедевр. В вас этой жизни хоть отбавляй, будет жаль, если здешняя обстановка это исправит. Вы так резво взялись за, э-э, адаптацию...
- Резво? Не сказал бы. Нам понадобилась пара месяцев обоюдных усилий, чтобы найти хоть какой-то путь, - вежливо пожимаю плечами. - Спасибо Иллуми, что мы сейчас вообще ведем этот разговор.
Улыбается.
- Благодарите его? Забавно. Я, знаете ли, в курсе того, каким Иллуми может быть, если его хорошенько рассердить. А этим браком он был чертовски рассержен.
- Я тоже не подарок, когда злюсь. Мы были оба рассержены сложившейся ситуацией, но выбора не было: из нее следовало найти приемлемый выход. Как видите, мы сумели. - Ставя точку в сентенции, отпиваю глоток. Нечто освежающее и пряное.
- Похвальное здравомыслие, - замечает безмятежно Фирн. - Теперь вам остается познакомиться поближе с его друзьями? Я вам помогу. Мой коллега по изящным искусствам - Арно, - окликает он.
Киваю подошедшему. Хорошо, что он, а не тот третий, воевавший. Незачем дразнить старые рефлексы.
- Наша жемчужина поэтики, - представляет Фирн, - капризная, как все таланты. Кто-то, помнится, обещал появиться на именинах моей кузины? И не с пустыми руками?
У поэта чуть розовеют скулы.
Сам не знаю, с чего это я встреваю в выяснение отношений старых приятелей со своей вежливой репликой: - Рад познакомиться. Стихи мне в некотором роде понятней, чем живопись. Даже в походной жизни им найдется место; ведь, кроме головы, поэту мало что нужно.
- Так и есть, - кивает, - я бы сказал, что это благословенное сумасшествие, которое иногда получает признание окружающих...
- Одним словом, - язвит Фирн, - нашей жемчужине очень повезло. Иначе она украшала бы больничные стены.
Он смеется, негромко и со вкусом. Любитель шуток, это очевидно.
- Перышко! - взвивается тот. - Я триста раз просил не называть меня этим дурацким прозвищем, плодом убогой фантазии "Тонкого Ушка"!
