И еще два коротких фрагмента из продуманного и весьма обоснованного-с практической точки зрения послания будущего московского городского головы. Он отвергает мрачный взгляд на грядущую Россию: «Либерализму придет свой черед, когда успокоятся умы и водворится порядок». Жалко мне было расставаться с чичеринской запиской, похожей на письмо к потомкам, нечасто получаешь истинное удовольствие при знакомстве с историческим текстом, нечасто там находишь отголоски собственных мыслей, нечасто приходишь в восторг от силы прозрения и умения соединить эпохи.
«Правительство, разобщенное с землей, бессильно; земля, разобщенная с правительством, бесплодна. От прочной их связи зависит вся будущность русского государства», — в заключение выводит Чичерин свою блистательную формулу.
Разве не так? Разве русская земля не была отторгнута от правительства? Что сотворили большевики с землей? Скольких уморили в безвестности? Во что они превратили поля и луга? Кто отравил реки и озера? Как теперь объединить правительство и землю? Проблема не из легких. Как вернуть народу веру в то, что на Руси в конце концов может возникнуть правительство, которое сделает для народа то, что сделал для него погубленный монарх? Будет ли наша эпоха названа эпохой Великих реформ? Кто одержит верх в общественной борьбе? Силы старого мира или отягощенные неправыми деяниями силы нового мира? Простая на первый невнимательный взгляд формула Чичерина содержит в себе массу пока безответных вопросов, и только время расставит все по местам.
Константин Петрович внимательно прочел записку Чичерина, не всегда с ним соглашаясь. В тревожные и печальные дни эти близкие люди находили силы обсуждать будущее своей родины. Они шли разными дорогами к благу, но их объединял душевный порыв. Сердца их бились в унисон.
Я с ужасом теперь читаю сказки,
Не те, что все мы знаем с детских лет,
О, нет, живую быль — в ее огласке
Чрез страшный шорох утренних газет.
И воистину светло и свято
Дело величавое войны.
Серафимы, ясны и крылаты,
За плечами воинов видны.
……………
Но тому, о Господи, и силы
И победы царский час даруй,
Кто поверженному скажет:
«Милый, Вот, прими мой братский поцелуй!»
Весна сумасшедшая, безумная, непереносимая. Весна головокружительная, бессонная, бесконечная. Весна напряженная, энергичная, трудовая. Почти каждый день приезжал Баранов с допросными листами убийц и собственноручными их показаниями. Просматривая откровенные признания, Константин Петрович постоянно думал об одном: какова цена человеческой жизни в России? По всему получалось — ничтожна! Количество бумаг возрастало: Рысаков наговорил вчетверо против подельников. Речь сумбурная, страстная, испуганная. Боялся смертного приговора, но и стремился осознанным выдачам придать характер покаянной и потому благородной политической борьбы с террором. Ощущалась рука Добржинского. Методика, опробованная на Гольденберге в Одессе, полностью оправдывалась почти без коррекции. Сотрудничающие со следствием террористы выпевали один и тот же мотив. Болтающаяся перед глазами — по судебному приговору — петля превращала слабодушных в безвольные куклы.
В один из мартовских дней вместе с Барановым приехал и прокурор Санкт-Петербургской судебной палаты Вячеслав Константинович Плеве, подполковник Никольский и Добржинский. Плеве как юрист испытывал особое почтение к Константину Петровичу. Одно из чудес русской монархии: у полицейских и прокуроров настоящие правоведы всегда вызывали сердечный трепет.
— Я позволил себе привезти к вам моих коллег по следствию, чтобы они воочию убедились в той нравственной поддержке, которую оказывает Святейший синод судебным органам, — сказал Плеве.
— Благодарю вас, Вячеслав Константинович. Я давно просил Николая Михайловича об этом. Каково сложившееся у вас мнение о характере преступников? — обратился обер-прокурор с вопросом к Добржинскому. — Я знаком с вашей деятельностью и вполне разделяю такой неординарный психологический подход к раскрытию злодеяний.
