Совершенные Александром II преобразования, продолжает Чичерин, должны были поднять русскую жизнь на новую высоту, дать крылья слишком долго скованному народному духу. Произошло на деле не то. Везде наблюдается упадок умственный и нравственный, отчасти материальный. На заключительном замечании стоит задержаться. Прекрасно осведомленный о жизни провинции деятель дает понять, что экономическое положение, быть может, и не завидное, но и не катастрофическое. Однако вместо благотворного порядка — разлад. Повсюду неудовольствие, повсюду недоумение. Чичерин ставит знак равенства между Россией и хаосом. А решимость проявляют одни разрушительные элементы, угрожая гибелью не только правительству, но и всему общественному строю.
Любопытно, что Чичерин — этот безусловный сторонник благодетельных перемен — вовсе не стремится к ломке всей государственной машины. Наоборот, «мы должны ежеминутно трепетать за самые священные основы народной жизни». Реформы реформами, а священные основы неколебимы. Что означает сия мысль? Жизнью человеческой нельзя рисковать. Печальное состояние приписывают, продолжает Чичерин, тем реакционным стремлениям, которые в последнюю половину прошедшего царствования получили перевес в правительственных сферах. Это взгляд поверхностный, заключает Чичерин. По его мнению, можно критиковать администрацию, но в итоге нет преобразования, которое подверглось бы серьезному искажению в коренных своих основах. Подобный вывод и из уст знатока государственного права, честного и прямого общественного деятеля нельзя оставлять в небрежении. Тогда что же? Как отнестись к безумным прокламациям Михайлова, Заинчневского, Писарева и прочих? Зачем «Колокол» подводил под виселицу десятки молодых энтузиастов? Во имя чего? «Державная рука, их совершившая (речь идет о преобразованиях), хранила их, как свое детище».
Сейчас Россия получила возможность развиваться. Вот вывод Чичерина, основанный на социальном анализе. Чрезвычайные меры, однако, вызваны именно террором. И далее идет великолепный фрагмент, редкостный по точности и откровенности: «Взваливать на происшедшую в правительстве реакцию вину общественной смуты, приписывать существующий в обществе разлад тем или иным циркулярам министров, мнимому деспотизму губернаторов, предостережениям, которые даются журналам, или даже существованию подушной подати и паспортной системы — значит пробавляться пустяками. Кто довольствуется подобными объяснениями, с тем столь же мало можно говорить о политике, как со слепым о цветах».
Далее комментировать Чичерина, выпячивая ту или иную отточенную формулу, мне кажется излишним. Его текст настолько актуален и современен, что вполне способен заменить любую статью в любой нашей газете, и читатель ни за что не отличит ее от иногда попадающихся и сегодня превосходных образцов свободной публицистики.
«Причины зла кроются гораздо глубже, — пишет Чичерин, — они заключаются в самом состоянии русского общества и в той быстроте, с которою совершились в нем преобразования. Всякое общество, выброшенное из своей привычной колеи внезапно и поставленное в совершенно новые условия жизни, теряет равновесие и будет некоторое время бродить наобум. Французская революция тому пример. В России революция произошла сверху, но перемена жизни не менее громадна. Гражданский порядок создан для того, чтобы человек пользовался свободой. В обществе возникли самостоятельные силы. Явилась потребность в совокупных действиях. Руководящее сословие должно было отказаться от старых привычек. Даже образованное общество справилось бы с этой задачей не без труда, а что сказать об обществе мало просвещенном?»
Западная Европа — учительница наша на пути гражданского развития, но вместе с положительными началами привнесла в Россию и смуту. «Мудрено ли, что эти смутные идеи, проникая в невежественную среду и находя восприимчивую почву в бродячих элементах, разнузданных общественным переворотом, окончательно сбивают с толку неприготовленные умы и производят те безобразные явления, которые приводят нас в ужас и негодование». Любопытно, что насильственные революционные деяния, как мы видим, Чичерин относит к безобразным явлениям. Действительно, что ж прославлять — раздробленные кости ног человека? Труп казака? Тяжело раненного мальчишку? Испуганного и растерявшегося полковника? Чему радоваться? Подогревать злобу восклицанием: «Поделом!» Надеяться на лучшее? История показала, что такие надежды тщетны. И существовали люди, и среди них Чичерин и Победоносцев, которые указывали, и не раз, на тщетность подобных надежд.
