Свадьбу назначили на январь. Сейчас он вспоминал о событиях сорокалетней давности без особого сожаления. Он прожил жизнь, как мог, как хотел того Господь. И он всегда следовал велению вернопреданного сердца и обеспокоенного разума, для которых высшее благо России было благом и для него и для семьи. Сумерки на Литейном сгущались, и внезапно он услышал звук разбитого стекла. Почудилось, что осколки хлынули водопадом на тротуар. Сперва витрину разбили в кофейне напротив, почти одновременно атаковали нарышкинское палаццо. Вбежавший Егор схватил Константина Петровича за плечи и отстранил от вздувшейся шторы: ветер хлестал в пробитое мостовым булыжником отверстие. Где-то он читал, что булыжники есть орудие пролетариата. За последние двадцать лет петербургские дороги привели в порядок, и теперь недостатка в орудиях у хулиганья не будет. И действительно, революционные события прежде остального разрушили коммуникации. Городские улицы пришли в ужасающее состояние.
— Константин Петрович, не приближайтесь к окну. До беды недалеко! Разбойники камнями дерутся! И на втором этаже раму высадили!
Константин Петрович рванулся, чтобы бежать наверх, к жене, но Егор удержал его:
— Я Екатерину Александровну в молельню отвел. Там ее никакая вражья сила не достанет. Львов по телефону звонит в полицию, чтобы наряд выслали.
«Какая полиция, — мелькнуло у Константина Петровича, — разве нынче есть полиция и разве она действует?» Он повторил мысль вслух:
— Егор, разве еще есть полиция? Не нужно никуда звонить. Никто не пришлет подмоги. Отведи меня к Екатерине Александровне.
Больше, слава богу, булыжников не бросали. Он так был увлечен воспоминаниями о сватовстве в Полыковичах, что не обратил внимания на шум толпы, прокатившейся по Литейному. В дверях натолкнулся на Львова.
— Не стоило звонить в полицию. Я не хочу перед ними унижаться.
Несколько месяцев назад с ним по телефону связался новый начальник Петербургского охранного отделения с чрезвычайно оригинальной фамилией Герасимов. Он уже встречался с генералом в Харькове и отметил несколько странную для жандармского офицера внешность — профессорскую бородку и прилично подстриженные маленькие усы. Взор насмешливый, по-монгольски или, скорее, по-татарски узковатый и неподвижный. В мундире смотрелся нелепо. Но хитростью его Бог, наверное, не обидел. Содержалось в Герасимове что-то скользкое, виляющее. Такой готов на все, в том числе и на противозаконное. Константин Петрович не мог, конечно, догадаться, что при Герасимове Азеф провел свои если не самые плодотворные, то самые спокойные и обеспеченные провокаторские годы. Константин Петрович вообще ничего не знал о деятельности какого-то Азефа. Но вот Герасимов обернулся к нему определенным образом, хотя при последней беседе по аппарату сказал вежливо и совершенно успокоительно:
— Дом, в котором живет обер-прокурор Святейшего синода, находится под специальным надзором охранного отделения.
Между тем Константин Петрович не обращался ни с какой просьбой. Герасимов скользкий тип. Провокация его конек. Он, очевидно, пронюхал, что Витте вот-вот свергнет обер-прокурора, и сделал ставку больше на митрополита Антония. Помчался к нему в Александро-Невскую лавру за поддержкой, а более — за консультацией либерального порядка. Дело-то клонилось к принятию октябрьского манифеста. Что правда, то правда — в последние месяцы Константин Петрович потерял равновесие. Нервы не выдерживали, и сорвался на том, что прежде старался игнорировать. В один из душных августовских дней он велел заложить коляску и отправился к генерал-губернатору Трепову[43] без предварительного предуведомления. Однако Трепов принял незамедлительно и внешне любезно. Увидев знакомую гвардейскую фигуру с отменной выправкой, Константин Петрович подумал, что красавчики Россию до добра не доведут. У Баранова выправка не хуже, но личности, как оказалось, не соответствовала. Император любил Трепова и, случалось, встречался с ним по многу раз в неделю отнюдь не по служебным надобностям. Говорили, что петербургское окружение монарха даст сто очков вперед кайзеровскому и королевскому в Лондоне.
— Дмитрий Федорович, я обращаюсь к вам с предложением: немедленно прекратить деятельность всяких там Мережковских, собирающихся с крамольными целями в помещении Религиозно-философского собрания. Я желал бы, чтобы вы употребили власть губернатора и приняли бы строгие полицейские меры. Иного выхода прекратить безобразие я не нахожу.
— Да, но я не владею соответствующими знаниями и навыками, чтобы выиграть спор у таких очаровательных женщин, как Зинаида Николаевна Гиппиус, и вдобавок в помещении общества хранятся, по достоверным сведениям, лишь высоконравственная литература. Там нет ни оружия, ни пропагандистских листовок. Как же мне в таком случае поступить? Нарушить закон?!
Трепов был известный острослов, чем в молодые года привлек внимание императора. Однако Константину Петровичу было не до шуток. Он так и не сел в давно предложенное кресло. Законник выискался!
