Смерть наследника Николая Александровича усугубила мрачное впечатление, которое оставляло петербургское высшее общество, да и в Москве дела обстояли не лучше. Укрепляющиеся отношения императора с княжной Долгорукой[42] создавали во дворце конфликтную ситуацию, когда вопросы управления решались под давлением личных обстоятельств чисто эмоционального характера. Разложение семьи пагубно действовало на стабильность положения приближенных и расшатывало власть. Фаворитки при русском дворе не новость, но впервые юная особа заявляла о себе как о возможной супруге повелителя. Тот, кто повторял неизвестно кем брошенные слова: «Она не знает своего места!» — отдалялся сперва мягко и корректно, а затем быстро расставался с Английской набережной. Княжне Долгорукой удалось превратить адюльтер в настоящую семейную драму, что затронуло незыблемые основы русской государственности. Никогда Россия не попадала в столь двусмысленное и безнравственное положение. Митрополит Филарет в Москве угасал, не имея сил вмешаться в странный сюжет, принимавший скандальный оборот. Через полтора десятка лет княжна Долгорукая докажет и обоснованность собственной позиции, и силу любви императора, и жесткость, с какой она реализовывала женские претензии. Император в конце концов втайне заключил с ней брак.
Таков фон, на котором развернулась личная драма Константина Петровича, его роман с едва вышедшей из отрочества девушкой, роман, потребовавший непреклонной воли, решительности и смелости. Не просто найти в мировой эпистолярной литературе подобную бурю страстей, которую мы находим в письме с берегов Днепра. Оказывается, не только Оноре де Бальзак женился в Бердичеве на графине Эвелине Ганской, чем прославил еврейский городок на Украине и ввел его заштатное имечко в культурный обиход. Фраза «Бальзак женился в Бердичеве» превратилась в какой-то многозначный афоризм. Да, Бальзак действительно женился в Бердичеве, но и Константин Петрович Победоносцев женился в губернском городе Могилеве на Днепре, если не иметь в виду формальное церковное бракосочетание и не очень придираться к адресу. В Полыковичах получали почту из не менее еврейского, чем Бердичев, Могилева, и никого это не раздражало.
Итак, Константин Петрович отправил из города Могилева, что на Днепре, подробное описание одного из самых значительных событий своей жизни, если не самое значительное. Оно, событие, не позволило ему принять сан, другими словами — пустило судьбу по совершенно иному руслу.
Письмо Константина Петровича из Полыковичей, как я уже заметил раньше, — это роман, быть может, эмоциональный конспект романа об одинокой и очарованной душе. Вот что он пишет после восклицания «Радость великая, которую послал мне Господь!», обращаясь к Анне Федоровне Тютчевой: «О, порадуйтесь вместе со мною и благословите мою радость. Со вчерашнего дня я жених, и невеста моя — та, о ком десять лет не переставал я думать с трепетом, одному Богу сказывая глубокую мысль свою». Здесь остановимся и задумаемся над чувствами этого человека. Вспомним, что с ним происходило десять лет назад, в 1855 году, когда он служил в одном из департаментов Сената. Чиновник с небольшим содержанием, далекий пока от университетской среды, однако уже достаточно опытный, стоящий несколько в стороне от московской кружковщины. Хлебный переулок, заботливая мать, многочисленные родственники…
«Я всегда любил детей, любил с ними знакомиться, любил соединяться с ними в их детскую радость. Десять лет тому назад Бог послал мне милого ребенка — Катю мою, семилетнюю девочку, племянницу товарища моего Энгельгардта, к которому я ездил летом в деревню. Я подошел к ней как к ребенку и распознал в ней душу глубокую и привязался к ней всей своей душою…»
У нас нет оснований сомневаться в искренности и чистоте его признания: «Я подошел к ней как к ребенку…» Но в этих словах все-таки сквозит страх, излишняя объяснительность и еще что-то трудно уловимое, мелькающее на втором плане, как тень.
«В этой душе хотелось мне пробудить все высокое и хорошее — я говорил ей о Боге, я молился с нею, я читал с нею и учил ее, целые часы и дни просиживая с нею…» И здесь опять прервемся. Какими же качествами должен был обладать этот ребенок, чтобы так захватить чужого человека? И каков был этот чужой человек, чтобы так привязаться к чужому ребенку? Какие мысли и чувства бродили в нем? Она постепенно становилась его воспитанницей, отдаляясь от родителей и сердечно приникая все ближе и ближе к поначалу загадочному знакомому в очках и темном поношенном сюртуке. Как реагировали и что думали окружающие, наблюдавшие такого рода необычайную самоотверженность и увлеченность?
«…И она росла и развивалась у меня на глазах, и чем больше я вглядывался в душу к ней, тем больше и глубже отдавал ей и в нее полагал свою душу…» Нематериальность тончайшего процесса отношений с подростком почти невозможно представить и уж подавно — описать. Стоит только заметить, что человеку, попавшему в подобное положение, нужно лишь посочувствовать.
