Чиновник вышел из кабинета, оставив нас вдвоем с человеком в штатском, который начал задавать вопросы, касающиеся исключительно моей жизни в Москве. Детали побега его совершенно не интересовали. Он хотел понять, занимался ли я в Москве антисоветской деятельностью, подвергался ли преследованиям по политическим мотивам, имел ли контакты с КГБ.
Я старался отвечать на все вопросы так, как было в действительности, ничего не придумывая. Непримиримого борца с советским режимом из себя не изображал, но сказал, что однажды подписал коллективное письмо в защиту одного диссидента, которого упрятали в психушку. Рассказал, что несколько раз посещал собрания одной антисоветской организации, с программой которой был согласен, но активным ее членом не был — хотел спокойно окончить университет. Особых притеснений не ощущал, кроме того, что не включили в состав экспедиции в Антарктиду.
Человек слушал меня с явным недоумением и в конце концов спросил:
— Так что же вас заставило бежать? Я что-то не пойму! Всё вроде у вас было нормально. Не преследовали, окончить университет дали, сажать не собирались…
— Это трудно объяснить тому, кто не жил в СССР и не знает нашей жизни. Представьте себе, что вы всё время находитесь в лагере, за колючей проволокой. И там всё вроде бы хорошо, так как вы ничего другого не видели, да и не знаете, что можно жить по-другому — гораздо лучше! При этом вы работаете, получаете за это какие-то условные деньги, соответствующие прожиточному минимуму, можете даже занять высокое положение в обществе. Но вы всё время должны подчиняться неким идиотским догматическим правилам, установленным партийной верхушкой и свято соблюдаемым всеми уровнями партийной иерархической структуры. И горе вам, если вы эти правила нарушите. Вам не поможет ни суд, которого фактически нет, ни протесты общественности, которые сами по себе считаются противозаконными. И легально вырваться из этого лагеря простому человеку невозможно!
— О’кей! — отвечал мой собеседник. — Предположим, что это так. Обо всем этом мы прекрасно знаем, и Америку для нас вы не открыли! Но этого вряд ли достаточно, чтобы получить статус политического беженца в глазах нашей общественности. Вот если бы вы были известным диссидентом, вас бы преследовали, собирались посадить, а вы, опасаясь этого, убежали из страны, — тогда конечно! Но ведь мы же не знаем, кто вы такой. Может, вас специально, под видом перебежчика, заслал КГБ, чтобы вы таким образом легализовались у нас или в какой-нибудь другой стране?
Я вскипел:
— Но что нужно сделать, чтобы мне предоставили политическое убежище? Неужели все мои усилия попасть сюда были напрасны? Что же теперь — обратно возвращаться? — спросил я в полной растерянности.
Мужчина встал и с задумчивым видом пару раз прошелся по кабинету.
— А сможете вы, уже находясь здесь, публично выступить с каким-либо протестом против действий руководства СССР?
— Но каким образом?
— Ну, допустим, обратиться к руководству вашей страны с каким-нибудь конкретным политическим требованием. Например, привлечь лиц, виновных за репрессии над своим народом, к ответственности перед мировым сообществом — или что-то в этом роде! Главное, чтобы это попало в газеты. Кроме того, мы организуем несколько ваших интервью с представителями печати, где вы поделитесь вашими взглядами на внутреннюю и внешнюю политику СССР, а заодно, для остроты, поведаете им вашу одиссею со всеми подробностями. Типа «Бегство из „советского рая“». Как вам такой план?
— А никак нельзя обойтись без такой шумихи? Сделать всё по-тихому. Я очень беспокоюсь, что, если КГБ узнает о моем побеге, это может привести к большим неприятностям для моих близких.
— Ну, об этом вы должны были думать раньше, когда собирались бежать! К тому же они и так всё узнают. Вы же сказали, что за вами следили и вам чудом удалось уйти от «хвоста». А идентифицировать вас в Швеции, даже если мы изменим вам фамилию, для КГБ не проблема. С другой стороны, для упрощения процедуры получения политического убежища и шведского гражданства действия, которые я вам предложил, были бы очень полезны.
— Ну, если по-другому нельзя, то я согласен. Только мне нужно подумать над конкретными требованиями. Чтобы они были правдоподобны и от них была хоть какая-то польза.
— Ну вот и подумайте! — подытожил чиновник наш разговор. — А завтра вечером соберем пресс-конференцию. Будем надеяться, что после этого ваш вопрос будет решить легче.
В кабинете шефа отдела новостей Мюнхенского бюро радио «Свобода» Вэйна Брауна раздался телефонный звонок.
— Привет, Вэйн! Это Нильсен из пресс-службы МВД Швеции. Тут у нас один русский появился. Утверждает, что пешком убежал к нам из Советов через Карелию и Финляндию. Говорит, только что окончил московский университет. Мы завтра устраиваем пресс-конференцию, на которой он хочет выступить с каким-то заявлением. Не хочешь прислать кого-нибудь от вас? Я думаю, получится интересный материал.
— О’кей! Пришлю кого-нибудь из русских. Когда пресс-конференция?
— В 18:00 по нашему времени.
— Договорились!
