Казалось бы — живи и радуйся, что уцелел в мясорубке, да еще и заграницу повидал. Но тут некоторые политруки и комиссары, сами чудом спасшиеся из Моонзундского котла, занялись привычным делом — поиском «контры» среди обитателей Бюринге: «Как бежал? Почему бежал? Если не изменник Родины, укажи на изменников!»
Однако «выстроить всех в шеренгу» вдали от родины им не удалось. Некоторые огрызались, поминая имена Сталина и Берии совсем не в том контексте, как диктовали передовицы «Правды», доставлявшейся нам из посольства. Дело дошло до драк. Уже к концу 1942 года лагерь Бюринге разделился на «красных» и «белых». Последние договорились между собой не возвращаться в СССР.
Шведские власти, обнаружив, что наша «холодная» гражданская война в любой момент может перейти в кровавую схватку, объявили об образовании двух лагерей. Те, кто собирался вернуться в Советский Союз, были помещены в лагерь «А», а тридцать четыре «невозвращенца», среди которых был и я, перешли в лагерь «В», отделенный от остальной территории колючей проволокой. Начальником «красных» был назначен подполковник Анисимов, а мы, «белые», выбрали себе в командиры капитан-лейтенанта Барсукова.
В отличие от лагеря «А», у нас царила тревожная атмосфера неопределенности. Страх за свое будущее рядовые и командиры заглушали лосьоном для волос. Барсуков был наиболее твердым противником советского режима среди всех нас, находившихся в лагере «В». Он вступил в партию лишь из чувства самосохранения в первые годы после революции, отнявшей у него многих близких.
Я был в лагере правой рукой Барсукова, во всем поддерживая его. Ведь я уже бывал за границей, поэтому мог сравнить жизнь там и у нас.
В лагере я научился делать под заказ модели судов, а все заработанные деньги — довольно большие — прогуливал в Стокгольме. Моя жена и сынишка погибли в блокадном Ленинграде, так что я остался совсем один. Во время очередного посещения Стокгольма я и познакомился с Ниной.
Затем, 19 сентября 1944 года, Финляндия вышла из войны, и открылся путь для возвращения домой интернированных в Швеции советских военнослужащих. Они были разбросаны по разным шведским лагерям, и везде — как и в Бюринге — произошел раскол.
Многие не хотели уезжать из Швеции. Кому-то удалось бежать и перейти на нелегальное положение, кто-то сумел жениться или устроиться на работу, получив таким образом разрешение поселиться за пределами лагерей. Но тех, кто еще находился за колючей проволокой, шведское правительство решило депортировать к октябрю 1944 года.
В закрытых снаружи вагонах, чтобы пассажиры не вздумали бежать, их повезли в порт Евле, откуда 10 октября 1944 года в Финляндию отправился первый пароход с девятьюстами интернированными. При этом газетам было запрещено писать о депортациях: жителям страны не следовало знать о том, что русским в Швеции отказали в праве на убежище.
«Момент истины» для нас, обитателей лагеря в Бюринге, наступил 1 октября 1944 года.
В тот день стояла теплая солнечная погода. Шведы приказали всем нам, находившимся в лагере «В», перейти в лагерь «А» для общего построения. Нас выстроили в одну шеренгу, и перед нами держал речь какой-то подполковник из посольства, стоявший в окружении шведских генералов.
Шведы объявили, что те, кто хочет остаться в лагере и не ехать в СССР, должны выйти из строя.
Все стояли, боясь шагнуть первыми. Я глаза опустил, вижу: у кого-то нога шевельнулась, и этот человек вышел из строя. В результате все тридцать четыре наших — вышли.
Тогда подполковник рассвирепел: «Нет, так не пойдет! Я с каждым в отдельности буду разговаривать!» И нас стали вызывать по одному в барак.
Главная атака пришлась на капитан-лейтенанта Барсукова. Во время разговора с ним представители посольства так орали, что их вопли разносились по всему лагерю. Лишь присутствие шведского охранника помешало им броситься на Барсукова с кулаками.
Вскоре лагерь «А» стал сворачиваться. Подогнали грузовики, которые заполнялись заработанным в Швеции добром: в кузов летели тюки материи, велосипеды, швейные машинки. Возвращающиеся, одетые в новые гражданские костюмы, прощались с нами, своими товарищами из лагеря «В». Недавние ссоры были забыты…
Вдруг, в марте 1946 года, меня и еще четверых оставшихся в Швеции советских военных моряков — капитан-лейтенанта Николая Барсукова, военврача Петра Фигурнова, матросов Николая Овчинникова и Алексея Зиновьева — арестовывают и помещают в следственный изолятор Нючепинга. Оказалось, что Москва обвинила нас в убийстве двух политруков в сентябре 1941 года и требовала выдачи преступников. Обвинение выглядело так:
«Как следует из тщательного расследования, обвиняемые не выполнили приказа вышестоящего командования о переходе тральщиков с Эзеля и Даго в Ленинград, убили своих политруков и дезертировали в Швецию. Этих лиц следует рассматривать как уголовных преступников, совершивших убийство советских граждан, а посему их надлежит выдать советским властям для суда в Советском Союзе».
