Однако руководству Швеции была понятна дальнейшая судьба обвиняемых. Обвинение подобного рода влекло за собой расстрел. Поэтому судебное разбирательство было назначено в Швеции. Нам дали адвокатов, а суд затребовал из Москвы материалы дела.
Советская сторона утверждала, что политруки Яковлев и Акулов раскрыли планы заговорщиков дезертировать в Швецию и, когда обратились к ним с предложением одуматься, были застрелены из револьверов на палубе одного из тральщиков.
Их одежду и документы сожгли в корабельной топке, а в качестве дополнительной уловки, призванной убедить всех, что офицеры сами покинули тральщик и вернулись на Даго, в воду была сброшена шлюпка.
Дело, однако, стало рассыпаться при самом поверхностном рассмотрении. Как мог Барсуков оказаться на борту тральщика, если он прибыл в Швецию только спустя две недели?
«То, что Барсукова втянули в эту историю, доказывает фальшь всех обвинений! — заявил адвокат в одном из своих первых выступлений. — Его верность воинскому долгу подтверждается свидетельскими показаниями капитан-лейтенанта Мишарина. Он сообщил, что Барсуков после гибели своих катеров добровольно пошел сражаться на суше, поклявшись биться до последнего. Доказано, что он был в числе последних защитников острова Даго. Если он состоял в заговоре, что мешало ему уплыть в Швецию на тральщиках?»
Следом стали рассыпаться все остальные свидетельства обвинения. Свидетели уверяли, что политруки остались на Даго, когда тральщики уходили в море. Один из них, Яковлев, говорил, что «в капиталистической Швеции нас наверняка расстреляют, и потому лучше пробиваться к эстонским партизанам».
Летом 1946 года последовал окончательный приговор. Мы были признаны невиновными по всем пунктам обвинения.
После этого, в знак благодарности Швеции за нашу защиту, под моим руководством была изготовлена модель фрегата с названием «Рэттвиса» («Справедливость»), которую мы преподнесли в дар шведскому королю.
Справедливость восторжествовала, но одна из целей процесса всё же была достигнута: мы, советские граждане, рискнувшие ослушаться приказа вернуться на родину, получили заряд страха на всю оставшуюся жизнь!
Я был восхищен мужеством этого тихого и спокойного человека, совершенно не похожего на героя, прошедшего столь ужасные испытания.
После этой встречи мы подружились. Я часто бывал у них дома. Они с Ниной Нильсовной были одинокими людьми, и я стал им вместо сына.
Георгий Владимирович был очень образованным и эрудированным человеком и обладал удивительной памятью. Стены их квартиры были уставлены стеллажами с книгами. Он всегда мог взять с полки нужную книгу и указать страницу, где было изложено то, на что он ссылался, и зачитывал абзац. Меня это поражало! Он прекрасно знал историю русской армии и искусно изготовлял оловянных солдатиков, раскрашивая их в цвета разных родов войск.
У Георгия Владимировича была старая 38-футовая парусная лодка постройки 1896 года. Называлась она «Эрдер» (по-русски — «Буревестник»). Лодка была очень простая, но устойчивая и удобная. Когда-то она использовалась в качестве лоцманской. Мы часто выходили с ним на этой лодке в море, где он профессионально обучал меня морскому делу. Вскоре я уже умел обращаться с парусами, выдерживать нужный курс при любом направлении ветра, швартоваться…
Через некоторое время я окончил специальные курсы и получил официальное разрешение на управление парусными судами. После этого Георгий Владимирович стал доверять мне выходить в море на его лодке самостоятельно, чем мы с друзьями часто пользовались, отправляясь с девушками в романтичные путешествия на многочисленные острова, окружающие Стокгольм.
Месяца через два после посещения посольства США, когда я уже перестал надеяться на получение американской визы, мне вдруг пришло письмо с приглашением явиться для повторной беседы.
Встретил меня тот же русскоговорящий американский еврей, который с уже знакомым мне насмешливым видом сообщил, что в Москве были проведены некоторые проверочные действия и сомнения в моей искренности почти исчезли. Но для окончательного решения я должен был продемонстрировать им свое ружье, закопанное, по моим словам, в лесу около Куусамо — городка, расположенного недалеко от советско-финской границы.
Оказалось, что там есть аэродром, и мне предложили завтра же вылететь туда с их сотрудниками, чтобы я указал место, где закопано ружье.
На следующий день мы с двумя американцами, среди которых, слава богу, не было моего ехидного собеседника, сели в небольшой пассажирский самолет и через два часа приземлились в Куусамо. На аэродроме нас ждала машина, и мы сразу поехали туда, где я полгода назад устраивал себе в лесу ночлег. Хотя у меня в кармане уже лежал шведский паспорт, я очень нервничал — черт его знает, что эти америкашки могут выкинуть. Ведь советская граница совсем рядом!
