Все пошли в избу, а Юра остался сидеть в телеге. Я поздоровался с ним и спросил, не хочет ли он тоже пойти в избу. Но Юра сказал, что ему не хочется вылезать из-под плаща.
— Ну, посиди, а я сейчас вернусь.
В избе мужики расселись кто куда. Мать уже замесила тесто и поставила в запечник расстаиваться. Отец сидел за столом, укутавшись в одеяло, и пил горячий настой трав. Мать рассказывала про болезнь отца и лечение тети Мани.
— Мы засиживаться не будем, — прервал ее Николай Федорович. — Дадим Васильичу прийти в себя. Нам нужны только подписи Васильича и Николая, подтверждающие получение муки в виде премии за помощь при строительстве моста и организации быта работников леспромхоза. Парторганизация постановила выдать вам по два мешка муки, что и было сделано. А нынче на митинге мы объявим вам благодарность.
— Так я думал, что это за колбу, — нерешительно сказал дядя Коля.
— О колбе мы решили не распространяться, так как могут возникнуть вопросы у начальства, — ответил Бузицкий. — А вам ведь всё равно, за что премию получать. Между прочим, те люди, которые с первого дня ели колбу, уже практически здоровы, а остальные выздоравливают.
— Давайте подпишем, да и делу конец, — коротко сказал отец. — Только вот объявлять на митинге не стоило бы. Записи в протоколе партсобрания вполне достаточно.
— А почему бы и не объявить всем? — спросил Николай Федорович. — Подбодрить народ.
— А потому, что к тому времени, как вы станете объявлять, народ уже будет пьяный и может начаться буза. Зависть-то никуда не делась.
Дядя Коля и отец расписались, и гости стали вставать и прощаться.
— Вы правы, Нифон Васильевич! — сказал Бузицкий. — Лучше о премии не объявлять, тем более что митинг задерживается из-за погоды и пьяных будет много. А вы бы сходили к фельдшерице — может, лекарства какие выпишет.
— Я спрашивал ее вчера, когда вез Васильича домой. У нее ничего нет, кроме аптечки первой помощи. Сказала, чтоб в районную больницу везли, а как его в таком виде можно было везти? Это ведь не рядом, а двадцать пять километров. Вот и решили обратиться к Мане.
— Выздоравливай поскорей, Нифон Васильич, а нам на партсобрание в школу нужно, а потом на митинг, — сказал Николай Федорович. — В леспромхозе будет отдельный вечер с самодеятельностью. Решили сибулонцев с деревенскими не мешать, а то бог знает что может получиться. Из вас никто не пойдет на митинг?
— Я хочу пойти, — твердо сказал я.
— Да куда ты пойдешь? Вымокнешь весь, да и одеть тебе нечего, — запротестовала мать.
— Шаровары и рубашка новые есть. И ботинки.
— А поверх что наденешь?
— Ватник. Он старый, но теплый.
Мать только махнула рукой, а отец ничего не сказал.
— Мы тебя ждем, — сказал Бузицкий. — К Юре под плащ залезешь.
Я быстро переоделся и побежал к телеге. Дядя Коля уже маячил далеко от нас — у дома Логиновых. Дождь кончился, но Юра накрыл меня плащом от ветра, и мы сидели на сене, прижавшись друг к другу. Юра был одет в суконное пальто и вначале подозрительно посмотрел на мой ватник, но ничего не сказал. Скоро мы болтали обо всем, пока ехали в школу, которая была на другом конце деревни. Юра сказал, что мать уехала в город — и поэтому отец взял его с собой. Юра объяснил, что шествие к клубу должно начинаться от школы, а люди будут присоединяться по ходу шествия вдоль деревенской улицы.
У закрытого сельпо толпились мужики с бутылками и фляжками. Некоторые были уже довольно пьяные. Они остановили нашу телегу и начали расспрашивать, когда начнется шествие и митинг в клубе. Николай Федорович объяснил, что шествие может не состояться из-за погоды, но митинг начнется в час, как намечалось. Мы поехали дальше по улице, где я еще не бывал. По обе стороны дороги стояли домишки с огородами за ними. Через некоторое время дома и огороды слева кончились, и открылась широкая луговина между рекой и большим школьным двором за изгородью в три жерди, вдоль которой шла дорога на Малиновку, как мне объяснил Юра.
Школа состояла из пяти изб, вокруг которых бегали ученики, а из одной избы слышалось пение. Поодаль, в углу двора, стоял длинный покосившийся нужник, к которому вела хорошо натоптанная дорога. Бузицкий и Николай Федорович пошли в первую избу, а нам сказали, чтобы мы побегали на улице. Мы почти сразу наткнулись на нашего соседа Колю Камзычакова.
— А вы чего приперлись? — спросил он.
— А мы тоже пойдем на митинг, — ответил я.
— Дураки! Сидели бы дома в такую погоду, — сказал он презрительно. — Ладно, пойдем смотреть наш хор, пока начальство заседает.
Я обрадовался, потому что хотел увидеть Валю и Аню в хоре. Мы вошли в избу, из которой слышалось пение. Она состояла из одной комнаты с большой голландской печью справа от входа. Часть столов и скамеек была сложена в углу, и образовавшееся пространство в передней части комнаты было заполнено рядами учеников и взрослых. В первом ряду стояли самые маленькие. Перед хором стояла молодая девушка в белой рубашке и черной юбке, с пионерским галстуком на шее.
— Наша пионервожатая, — кивнул в ее сторону Коля.
— А ты почему не в хоре? — спросил я его.
