— При всем желании я не могу больше тебя держать в госпитале, могут прийти и проверить состояние больных, неспособных к работе они списывают. Если тебя увидят, то сразу же отправят в крематорий. Жаль мне тебя, ты еще совсем молодой, а силенок маловато. Дам тебе один совет, если сможешь им воспользоваться — выживешь, а если попадешься, то крематорий обеспечен. Я сегодня выпишу тебя из госпиталя. В лагере ты еще ни в какой рабочей бригаде не числишься и тебе это поможет. Здесь ежедневно бывает две проверки — утром и вечером. На вечернюю проверку выходят все до одного, здесь будь обязательно. А утренняя проверка только для тех, кому на работу. Сразу же оттуда их под музыку ведут на работу. Ты никогда не выходи на утреннюю проверку, прячься под нарами. Когда услышишь, что духовой оркестр замолчал, тогда можешь свободно выходить. Днем можешь даже ходить по лагерю, ведь ночная смена находится на территории лагеря. Но сильно не рискуй. Никто не будет знать, что ты не работаешь, только так ты сможешь выжить.
Так я стал жителем русского корпуса № 47. Сначала очень боялся, ведь меня могли заложить не только надзиратели, но и пленные. Никому не говорил о своей тайне. Потом немного осмелел, стал выходить во двор, но старался не попадаться надзирателям на глаза. А через время так осмелел, что даже стал заводить знакомства среди пленных-иностранцев. Я заметил, что из всех пленных, лучше других жили чехи и французы, они получали продукты через «Красный Крест» от своего правительства. Мне они разрешили заходить в их барак, хотя других они вообще не пускали в свои бараки, но мне почему-то доверяли. Не раз думал, почему мне постоянно приходит откуда-то помощь? Когда-то немец помог, потом врач-француз, а теперь чехи. Если бы не они, давно не было бы в живых, может, они меня жалели из-за молодости? Так и жил, стал чувствовать себя лучше, ведь они меня иногда подкармливали. А когда стали совсем доверять, я мог слушать их разговоры. Однажды меня спросили:
— Сколько тебе лет, ты что-нибудь помнишь за тридцать третий год?
Я рассказал им, что помнил и как остался жив. Тогда же я услышал их рассуждения о голоде на Украине. И особенно прислушивался к их разговору о голоде. Было непонятно, откуда они знают то, о чем дядя Тима говорил мне по секрету. Эти люди никогда не жили на Украине и не видели наших страданий. Значит, дядя Тима говорил мне правду о государственной тайне. Это были политические заключенные. И хотя мне их политика не была нужна, но я понял, что они многое знают о нас, даже больше, чем мы знаем о себе.
Но как говорится, сколько бы веревочке ни виться, конец будет. Однажды вечерняя проверка сильно затянулась, нас несколько раз пересчитывали и только в полночь отпустили. Всех предупредили, чтобы вышли на утреннюю проверку. Стали поговаривать, что кто-то сбежал из лагеря. За все лето тысяча девятьсот сорок четвертого года я ни разу не был на утренней проверке и не ходил на работу, но на этот раз был вынужден пойти.
Проверка не состоялась, так как беглецов поймали, но я побоялся вернуться в барак и решил пойти на работу.
Присоединился к одной из бригад. Отработал, а вечером меня зарегистрировали как новичка в лагере. Было очень много разговоров о тех троих, которые совершили побег.
Удивлялись, как они могли перелезть через стену, высота которой десять метров и к тому же часовые с пулеметами постоянно дежурили на вышках. Кроме того, высоковольтные провода проходят низко над землей, так что нельзя пролезть. Оказалось, что они нашли выход из лагеря. В лагере были общие туалеты — глубокие цементные канавы, через которые проложены мостики.
Периодически, с большой быстротой вода протекала по всем канавам, промывая их и выливалась по трубам где-то за пределами лагеря. Делалось это каждые полчаса.
Эти трое пролезли по этим трубам в то время, пока не шла вода. Они, конечно, сильно рисковали, ведь никто не знал, где эти трубы кончаются, а может, они и знали?
Один из них поймался. Приказали после работы собраться всем нам на площади. Была поставлена виселица, под ней сбежавший заключенный. Я только удивлялся, как он вообще мог передвигаться, не то, что лезть по трубам. Наверное, он решился на это, потому что ему все равно не жить. А избит был так, что мясо клочьями висело. Зачитали приговор.
— За побег из лагеря — смертная казнь через повешение.
На следующий день меня отстранили от работы и вызвали в отдел. И снова, в который раз уже, там, где другие наверняка попадали в число смертников, меня охранял невидимый перст судьбы. Обычно допросы вели немцы и, конечно, никакой пощады провинившемуся не было. За малейшее нарушение, без суда и следствия заключенного отправляли в расход. Но на это раз допрос проводил чех, причем он неплохо говорил по-русски. Как он туда попал, не спрашивайте меня, почему при допросе не было немцев, если он был за переводчика, я тоже не знаю. Допрос он вел по-русски.
— Сколько времени в лагере?
— Шесть месяцев, из них две недели был в госпитале.
— В какой бригаде работаешь?
Я ничего не мог сказать, так как нигде не работал.
