И опять Мария ездила по делам в Петербург, заезжала в Саратов. В Петербурге взяла недостающие части для типографского станка, а в Саратове — материал для задуманного сборника. Кажется, все готово — дело за типографией. Гектограф удовлетворить уже никого не мог. И опять забота: где ставить типографию? Долго спорили и решили, что ставить ее в городе рискованно. И тогда Мария придумала. В Верхних Карасях! В числе ее новых знакомых появился Кудрин, управляющий золотым прииском. Мария его очаровала. Нет, это сказать просто — очаровала! А как долго пришлось взывать к чувству гражданского долга! Сколько билась да уговаривала Кудрина, большого ценителя жизни, все серьезно взвесить и укрыть типографию в Верхних Карасях. Кудрин потребовал, чтобы все рассказали начистоту, — рисковать благополучием не хотел. Кудрин был человеком передовым, начитанным, но от социализма далеким. Мария оказалась страстным агитатором, да и красота ее сыграла не последнюю роль в решении Кудрина.
И вот все разговоры позади — они направляются в село Верхние Караси. Название-то одно чего стоит! Едут ставить подпольную типографию. Типографию! Сердце Марии замирает от восторга.
Емельянов, наборщик из Екатеринбурга, должен был приехать на два дня раньше и подготовить помещение для работы.
И действительно, на окраине села их встречали Кудрин и Емельянов. Один в дохе, делающей его похожим на лесного зверя, другой в нагольном тулупе. Стояли и радостно приветствовали возок, подбрасывая вверх шапки.
— Ура! Ура! Ура! — звенело в морозном воздухе.
У Марии от радости на глаза навернулись слезы.
Конечно, жить можно по-настоящему только тогда, когда есть дело для пользы народа, во имя его!
Дом у Кудрина уютный. Небольшой. Крепкий, из толстых бревен. В доме два входа, которые давали возможность жить изолированно. Потолки, лавки и стол из лиственницы. Дом полон опьяняющего запаха смолы и свежести, который Марии потом нигде не довелось встретить.
Работали в большой зале. На крепко сбитом столе водрузился ящик красного дерева с коллекциями минералов. Кудрин окончил горный институт и минералогию любил. Часами говорил об Урале, его богатствах, сетовал на варварское их истребление. В ячейках коллекции разместили шрифт.
Вместе с ним жила кухарка. Женщина обездоленная и скрытная. Прошлым летом ее выгнал муж из дома. Кудрин приютил ее, и преданность ее была безмерной. К тому же кухарка Прасковья Андреевна поражала редкостной нелюбознательностью. Правда, была она обидчива и самолюбива, как большинство неудачниц. Выработала для себя определенные правила, которыми и защищалась от жизни, — ничему не удивляться и ничем не интересоваться. О незнакомых вещах следовало говорить как о вещах давно знакомых и наскучивших.
Однажды Прасковья Андреевна огорчила Санина. Шел яростный спор между Кудриным и Саниным о философии Гегеля.
Спор разгорался, хотя Санин был в споре спокоен.
А Кудрин хотел получить на все однозначные ответы. И очень горячился.
Прасковья Андреевна накрывала на стол и недовольно гремела посудой. Громкий разговор ее всегда настораживал.
— Да будет вам — Гегель... Гегель... Поговорили бы лучше о нашем батюшке отце Иване, который всякий стыд потерял. С прихожан раньше брал за службы яичками, а теперь и курами... Разохотился, охальник. Рядом с церковью курятник строит...
— Мы говорим о труднейших этапах развития философии, а вы о батюшке, курах и прочем вздоре. — Санин пытался образумить Прасковью Андреевну.
— Да хватит... Надоело... — Прасковья Андреевна помолчала и, не желая ударить в грязь лицом, закончила фразой, подслушанной у Марии: — Гегель всем оскомину набил.
Кудрин опешил, глаза его расширились от недоумения. Потом скривился, обхватил живот руками и закатился смехом. Хлопал рукой по коленям от восторга, складывался вдвое, вытирал слезы:
— Ай да Прасковьюшка Андреевна, ай да молодчина!.. Видишь ли, оскомину от Гегеля набила чертова ведьма. Какова?! А?!
Смеялся и Санин, поглядывая на Кудрина и оттопыривая нижнюю губу. Смеялась Мария, покачивая головой. Захлебывалась смехом Ида, уткнувшись в платок и боясь оскорбить женщину. Только Прасковья Андреевна оставалась невозмутимой, сохраняя всезнающее выражение на лице, вытирала тарелки.
Ящик красного дерева от минеральной коллекции Мария забрала у Кудрина для наборной кассы. Выложила оттуда камни, поразившие ее воображение цветом, и решила, что при социализме, в победе которого не сомневалась, займется минералогией всерьез.
Емельянов носил безрукавку, расшитую по краям гарусом; очки, перевязанные веревочкой, всегда находились у него на лбу. В разговоры не вмешивался и с непонятной быстротой раскладывал по кассам скользкие от тяжести литеры. Пальцы Емельянова оказались искривленными, как у большинства наборщиков, глаза близорукие. Почти не глядя, опускал он пинцет в горстку шрифта и с поразительной быстротой литеры раскладывал по кассам. Училась наборному делу и Мария, от которой Емельянов требовал точности.