Мария, скрывая волнение, склонялась над кассой, стараясь повторять движения Емельянова. И сразу роняла пинцет. Емельянов усмехался и коротко приказывал:
— Не егози, дорогуша, буква свинцовая твердость любит — не спицами петли нанизываешь, чтобы чулок вязать. Взяла литеру, всмотрись в нее, потом клади на место... Нам ошибок делать нельзя — корректоров нет. Кто в деле — тот и в ответе. Какая работа, коли буквы будут вверх ногами стоять в полосе или слова с ошибками... Срам один... Позор... И для полиции радость... Подержи пинцет да поиграй с ним... Как из рук валиться не будет, так и за дело берись. День в день, топор в пень... — И, не в силах удержаться от смеха, наблюдая за ее неловкими движениями, вздыхал.
Мария хватала пинцет и старалась его крутить с таким же независимым видом, как Емельянов. И опять падал пинцет, и опять не молчал Емельянов:
— Дело делу рознь, а иное — хоть брось! Ты за дело взялась, — старался он ее подбодрить, — а дело-то за тебя! — И тяжело вздыхал, поглядывая на ее неумелые движения. — Да... Живучи одной головкой и обед варит не ловко... Руки-то крюки!
— Лихоумный ты человек, Емельяныч, — миролюбиво отвечала Мария, у которой от насмешек руки дрожали. — Ты по присказке: живи тихо да избивай лихо! В тебе много милости, да вдвое лихости.
— Зря сердишься, Анна Ивановна... Наука — вещь серьезная. Еще денек-другой — и одна с сим богатством останешься. Емельянов-то уедет восвояси. — Кудрин подходил к тазу, в котором лежали литеры, и брал горсточку. Прикидывал на руке, присвистывал: — Какую махину натаскали!.. А все плакались...
Анна Ивановна — партийная кличка Марии в Екатеринбурге — понимала всю правоту слов. Емельянов долго оставаться не мог. Наборщик знатный, и отсутствие его в городе было бы заметно... Наборщиков-то по пальцам можно пересчитать в типографии. Он и так еле-еле отпросился у хозяина, возведя напраслину с болезнью на родного брата, и, будучи суеверным, сильно горевал. А что будет, когда одна с этой махиной останется, да при ее темпах! И к тому же барышня не в куклы играет — и характер нечего показывать.
У Иды дела шли лучше. Она как-то сразу пришлась по душе Емельянову. Тихая, послушная, слова лишнего не обронит и к литерам такая внимательная. И руки спокойные, и движутся мягче. Литеры только кажется, что из металла сделаны, а они, словно живые, все чувствуют — кто к ним с добром, а кто с норовом.
...Тяжело падают литеры в кассу. Каждая в свою ячейку. Мария тоже приобвыкла — пинцет выхватывает из общей кучи литер, преодолевая, как ей кажется, силу магнетизма. Слава богу, по каким-то непонятным признакам она стала отличать одну литеру от другой.
— Жаль, что шрифта всего два пуда, а то бы толк вышел, — улыбается в усы Емельянов. — Учись, девка, пока я жив, глядишь, и кусок хлеба сможешь заработать. — Подумав, поправляет себя не без улыбки: — Кусок хлеба... Да если с подпольными типографиями связалась, из тюрем не будешь выходить. Это точно!
— А как же ты, Емельяныч? — Мария полна признательности к старику. Движения стали легкими, литеры, как ей кажется, рекой плывут в ячейки.
— Я — другое дело... Я мастер! — Емельянов вновь твердит свое. — Мастер и в революции не участвую. То-то...
Даже тихая Ида и та смеется. Наклонилась пониже к наборной кассе и смеется, стараясь не обидеть Емельянова. Плечи трясутся, и в замешательстве буквы горстью схватила. Емельянов стукнул ее по руке железной линейкой.
И действительно, Емельянов уехал. Сделал первую страницу набора с невероятной быстротой, показал, как растирать краски, как резать бумагу — кстати, это на себя взял Кудрин, — и уехал. Кудрин мрачно шутил, что он остался за старшего.
Буквы складываются в слова, слова в строки, строки составляют полосу. Эту азбучную истину Мария запомнила со слов Емельянова и частенько ее повторяла. Но как не рассыпать набранную полосу, как удержать рамку, коли следует исправить самую малость?! Этого понять не могла. Она стала узким специалистом, как шутил Кудрин, по рассыпанию набора. При малейшей оплошности набор с треском падал на пол, летели линейки, литеры. Санин огорченно поглаживал бороду, а Ида начинала пожимать Марии руку, пытаясь поддержать. Сонная кошка, сидевшая на столе, с шипением бросилась на оконные гардины. Прасковья Андреевна, чувствуя надвигавшуюся грозу, открывала двери и звала пить чай. Все уходили. И в который раз Мария, сжав зубы, ползала по полу, собирая набор, потом раскладывала его по ячейкам и, вспоминая наставления Емельянова, вновь составляла из букв слова, из слов строчки, а из строчек полосы. Как она жалела, что уехал Емельянов! Какие бы только насмешки не вынесла, лишь бы дело пошло на лад! И опять вертела в руках верстатку — снарядец, необходимый для набора букв. И мучилась, когда закрепляла полосу. Самое трудное — снимать набор с верстатки. Вот набрала слова и начинала их переводить в строку. Тут-то и беда. Все летит... Все сыплется...