— Вы очень хорошие люди, но я не герой... — хозяин встал и начал ходить по комнате. — Я по наивности думал, что вы тут пристроились печатать фальшивые деньги. — Он вынул из кармана сюртука полоски бумаги. — И это я мог бы понять. Но вы намного опаснее фальшивомонетчиков... Опаснее! Вы преступники! Жизнью своей дорожу я и баламутить рабочих не позволю. Я не стану приглашать полицию... Не все герои, есть и те, кто просто хочет жить для себя. И я такой. И сказки ваши о равенстве и братстве меня не увлекут. Черта с два! Я добровольно ничего не отдам. Крупинку к крупинке денно и нощно собираю то, что вы презрительно именуете богатством. Мой дед бродягой из Сибири вышел. Говорят, и грабежами на большой дороге баловался. Отец напал на золотую жилу. Я покоя не знаю и увеличиваю эти богатства... И все это отдать? Ха-ха-ха... Безумцем нужно быть!
Мария засмеялась. Так потешна была его могучая фигура, и лицо с беспомощным выражением, и это желание жить спокойно. Вот деньги фальшивые делать — пожалуйста! Поди, и в долю бы вступил.
Мария встала и поклонилась:
— Спасибо за хлеб-соль... Не забудьте, что в полицию решили не жаловаться... Мы уедем завтра ранним утром...
Жарким июньским днем 1899 года в Екатеринбурге по дороге к вокзалу неторопливо ехала телега, груженная домашними вещами. Два ящика, для прочности скрепленные железными обручами, и мешок, из которого в разные стороны торчали несуразные предметы. Сверху возвышалась клетка с птичкой, стол с опрокинутыми ножками и пара венских стульев. Явно хозяйка была не из богатых.
На телеге, свесив ноги, покачивался парень лет двадцати пяти. Начищенные сапоги гармошками. В синих домотканых брюках, наползавших на голенища. В рубахе, расшитой крестиком и перехваченной тонким пояском. В жилете. И при цепочке. Голова густо смазана репейным маслом. Волосы, зачесанные на прямой пробор, подчеркивали округлость лица.
Напротив него восседала девушка. С задорным лицом. Франтиха. Ситцевая юбка в оборках. Кофта с длинным рукавом, отделанная оборками. Голова покрыта цветастым платком. Девушка держала в руках кадку с фикусом и глазела по сторонам.
На ухабе телега подпрыгивала, и вещи от тряски грозили рассыпаться. Девушка ловко подхватывала стулья и обещала пожаловаться барыне, коли произойдет какая неувязка. Временами чувствительно толкала локтем парня и просила его поправить вещи. Парень ловко спрыгивал на землю и, покрикивая на служанку, натыкался на кадку с фикусом.
— Чертова дура, так и не убрала кадку с фикусом! Ась? — Парень прикладывал ладонь к уху и шутливо ожидал ответа. — То-то. Ни одна баба не повезет в другой город фикус — эдакая невидаль, словно там своих нет! И говорил, да все по-своему... Ум-то весь на косы истратила...
Кухарка посмеивалась и крутила головой, осторожно оглядывая кадку и боясь сломать крупные глянцевые листья.
Парень закуривал папироску, неумело пуская дым кольцами — видно, курил для форса, — опершись о край рукой, легко вспрыгивал в телегу.
Возчик в ситцевой рубахе с оторванным воротом в разговор не вмешивался. Поглубже напяливал выношенную войлочную шапку и уныло подгонял лошадь, щелкая кнутом.
Его дело сторона: подрядился везти вещи на станцию, а сохранность кадок да ящиков его не касается — пропади они пропадом. Да и деньги-то небольшие — полтина серебром. За эти деньги на телегу посадили и приказчика и кухарку. Совсем народ обнаглел — ни стыда ни совести. А кадку свою нехай везут на экватор. Возчик усмехнулся. Возчик считал себя грамотным, окончил первых два класса церковноприходской школы, и экватор был самой большой премудростью, узнанной им. В глубине души он в существование какого-то экватора, конечно, не верил.