Надзиратель Степанов уходить из камеры не торопился. Топтался на месте, громыхая большущей связкой ключей. Подтянул стул к окну, громыхая цепью, и с трудом вскарабкался на него — проверил решетку. Спрыгнул и обтер с рук ржавчину о штаны.
— Вести себя нужно тихо — ни песен, ни стука. — Надзиратель говорил медленно. — Ни-ни... Начальство весьма строгое и послаблений никаких не делает. Чуть что — в карцер. Камера — не рай, а карцер, не приведи бог... Крысы да мыши замучают... Дай чертям волю, живьем проглотят... То-то...
Мария с невозмутимым видом выслушивала наставления. Привезли ее в Уфу ночью. Продержали несколько часов в жандармской комнате на станции, а под утро, окружив конвоем, повели в тюрьму. Город спал. Домишки вросли в землю. Окна наглухо закрыты ставнями. Ни деревца, ни травинки. На небе угасали последние звезды. Процессия двинулась по середине дороги. Недавно прошел дождь, и мостовая разъезжалась под ногами. Эссен — именно под этой фамилией Мария стала известна полиции — глотала свежий воздух и радовалась утреннему ветерку после душного арестантского вагона. Жандармы не спускали с нее глаз. Бог мой, да сколько же их! Мария повертела головой и ахнула — двенадцать! Двенадцать рослых и сильных мужчин с винтовками и шашками сопровождали ее, худенькую женщину. Боялись, что злодейка убежит и беды будет непочатый край. И это ее веселило. Шла легко, свободно, на крикливого вахмистра не обращала внимания.
Утро начинало разгораться. На небе проступал красный солнечный шар. И угрюмые свинцовые облака, висевшие над городом, превращались в красно-лиловые. Облака пришли в движение, поднимаясь в безбрежную высь. Солнечный шар увеличивался в размерах, а облака, редея, убыстряли бег. Грянул хор птичьих голосов. И не стало запыленного города со слепыми от ставень домами, с мертвящей тишиной — все преобразилось в первых солнечных лучах. Наступил новый день...
В канцелярии ее долго оформляли. Начальник тюрьмы, ядовитый и злой, не без удивления смотрел на ее улыбающееся лицо. Он не находил причин для благодушествования. С хрустом вскрыл письмо с сургучной печатью, прочитав, покачал головой. Потом ее отвели в комнату, где стояла ванная. Пришла женщина и начала делать обыск. К удивлению Марии, узелок с вещами остался нетронутым — все усилия злыдни были употреблены на копание в волосах, в осмотре рта и ушей. Грубые руки хватали, ощупывали, встряхивали юбку и рубаху. Особенно тщательно исследовались ботинки, облепленные глиной. Оторвала стельку и долго рассматривала. Мария весьма чувствительно толкнула ее локтем и стала натягивать одежду, не дожидаясь разрешения. Женщина вспыхнула, но, встретив упрямый и сердитый взгляд, бросила на пол башмаки и, хлопнув дверью, ушла.
— Номер десятый в тринадцатую одиночку! — проскрипел начальник тюрьмы, когда Мария вновь появилась в канцелярии.
— Я еще не номер... Я человек и состою под следствием... Скорее всего, и осуждена не буду... Всякие следственные ошибки бывают, как, впрочем, и судебные... Переодевать себя в арестантское платье не позволю и до самого приговора буду в цивильном. Об этом есть пункт в тюремных правилах. — Мария отбросила ногой кучку вонючей одежды, приготовленной для нее. — И еще раз повторяю: возможно, по ходу следствия я буду освобождена... — Мысль эта так понравилась, что она рассмеялась: — Еще и извинение принесете за неправильные действия... Так-то...
Начальник тюрьмы с удивлением взирал на молодую женщину. Ну и ну!.. Достанется с ней мороки. Законница. Такая способна ему жизнь отравить вызовом прокурора в тюрьму. И протесты будут, и голодовки... Нечего сказать — приобретеньице для тюрьмы. Политических он вообще не переваривал. Лучше бродягу лесного получить, убийцу закоренелого, чем такую девицу. Каторжник в кандалах, розги, карцеры — и вся недолга. Эти субтильные барышни смелостью любого каторжника за пояс заткнут. И побеги совершают головокружительные, и характер показывают, о котором лесной разбойник и мечтать не может. Те чего-то боятся... А эти за уголовным уложением будут следить и всю тюрьму перебаламутят. И в газетенки обязательно пролезут, чтобы крик поднять на всю Ивановскую о бесправном положении заключенных. И сразу комиссии да проверки — и пошла плясать губерния!
Начальник от огорчения в камеру ее провожать не стал, как это делал обычно при поступлении политических.
И надзиратель Степанов вышел из камеры весьма недовольный новой заключенной. Понял: подобной дамочке хоть кол на голове теши, как справедливо изволил заметить начальник тюрьмы. Что ж?! Поживем — увидим... Сами-то тоже не лыком шиты. Воля-то божья, а суд царский...
Дни потянулись похожие друг на друга, как стертые монеты. Побудка, которую доносили гулкие коридоры, скрежет железных дверей, громкие печатные шаги караульных солдат и крикливые голоса надзирателей.