– Если человек, идет в церковь, пусть даже напоказ, это все же лучше. Там, в церкви, у него будет больше времени подумать о Боге и Истине, подумать о Любви, которой так всем не хватает.
– Коллективные раздумья всегда заканчиваются ненавистью, а не любовью, – вновь прервал монаха Сосо, но отец Тевдоре не рассердился и так же спокойно продолжил:
– Коллективное мышление всегда порождает режимы, а не свободу, и это верно, но свой путь к свободе ты можешь начать в церкви.
– А потом идти в одиночестве, как вы? – опять прервал монаха Сосо, и отец Тевдоре ответил гостю только через несколько секунд.
– Я предпочитаю искать свою свободу здесь, вдали от города. Здесь меньше шума и много времени для мыслей о Боге.
– И сколько времени вы собираетесь здесь пробыть? – Дато всех опередил и спросил отца Тевдоре о том, что больше всего интересовало и его друзей.
– Через год мне исполнится тридцать три, и я хотел бы быть здесь, если до тех пор мне не запретят.
– Кто?
– Приходили уже, три дня назад, но пока ничего не запретили, посмотрели книги и ушли.
– А когда запретят?
– Когда решат, что даже само мое пребывание здесь для них опасно.
– Чем?
– У страха глаза велики, а неверующий человек очень труслив.
Монах улыбнулся и указал ребятам на то, как рядом с отцом, прямо на столе, спит маленькая Эка.
– Устала, – сказал Паата и поднял Эку на руки.
– Думаю, вас я тоже утомил, – сказал отец Тевдоре и встал.
Остальные тоже поднялись, поблагодарили.
– Завтра вы должны увезти Эку. Начинаются занятия в школе, я приеду в конце недели и увижусь с вами в Тбилиси, – говорил отец Тевдоре уже вышедшему во двор монастыря Дато.
– Мы принесли продуктов на неделю, – ответил Дато и посмотрел на усыпанное звездами небо.
– Мне хватит, без проблем, главное, что вы принесли мед.
– Вы любите мед? – спросил у монаха Сосо.
– Сюда приходит олень, я его прикармливаю.
– Как? – искренне удивился Дато, и отец Тевдоре с улыбкой ответил.
– С руки.
– А я думал, что олени любят соль и кислое, а не сладкое, – сказал Сосо.
– Я тоже так думал. Может, остальные и любят соль, но вот этот олень любит мед – я наливаю на ладонь, а он слизывает.
– Какая ясная ночь, – выйдя во двор, сказал Паата и посмотрел на небо.
– Наверное, вот такое звездное небо Кант увидел, потому и удивился.
– Хочу у вас что-то спросить, – неожиданно сказал монаху Сосо.
– Пожалуйста, – ответил отец Тевдоре, – но не надо на «вы».
– Хорошо, – согласился Сосо. – А если тебе запретят здесь находиться, куда ты пойдешь?
– Пойду в другой монастырь.
– А если в другой не пустят?
– Тогда – в другую страну, и там найду свою частицу покоя, – с улыбкой ответил отец Тевдоре.
Сосо, тоже улыбаясь, переспросил:
– А если не выпустят в другую страну?
– Сбегу, – ответил монах, уже смеясь, а потом оглядел остальных. – А теперь, с вашего разрешения, я сбегу спать, утром рано вставать, да и Эка там одна, если проснется – испугается.
– Мне кажется, Эка никогда ничего не испугается, – со смехом возразил Дато и вместе с остальными попрощался с отцом Тевдоре.
Оставшись в монастырском дворе одни, ребята долго молчали и тихо курили. Потом Кахабер нарушил молчание, спросив Сосо:
– Ну что скажешь?
– О чем?
– Он согласится?
– Не знаю, не думаю. Пока ему ничего говорить не будем, – ответил Сосо и быстро сменил тему: – Что говорил Кант, что его удивляло?
– Звездное небо надо мной и мораль во мне, – сказал кто-то, и ребята снова посмотрели на небо, сплошь усыпанное огромными блестящими звездами. А луна была такой непривычно белой.
– Остановите кого-нибудь на дороге. А если нет, в три проедет тбилисский автобус, – сказал утром, обращаясь ко всем одновременно, отец Тевдоре и обнял всех по очереди.
Потом он много раз поцеловал свою маленькую Эку и, когда они уже спускались, издали, еще раз всех перекрестил. Уже с дороги маленькая Эка еще несколько раз помахала рукой оставшемуся стоять у монастырских ворот любимому отцу и послала еще несколько воздушных поцелуев человеку, которого любила больше всех на свете…
В тот же вечер снежную монастырскую тишину сменил ужасный шум, который ждал Сосо в доме его друга – здесь отмечали день рождения хозяина. Отмечали особыми, большими, бокалами и поэтому гости давно уже были навеселе. И хотя пьяней всех был сам тамада, он все еще требовал наполнять канци (рога) и внимания, но, кроме Сосо, его уже никто не слушал. Девушки танцевали, Сосо хотелось пить, а не слушать тамаду, как того хотелось тамаде, в который уже раз благодарившего Сосо за внимание. А Сосо не только был пьян, он устал, и, когда ему окончательно надоело без конца слушать тосты, он по-дружески попросил тамаду:
– Давай-ка, выпей…
Тамада поднес ко рту канци, но отставил и вздохнул.
– Не могу, мать его, – откровенно признался он, сел, уронил голову на тарелку и сладко уснул.
Сосо улыбнулся, забрал у тамады из рук канци, заглянул в него, выдохнул и стал пить. К нему с улыбкой подошел Гега, обнял, молча отобрал канци и вылил в стакан остававшееся в нем вино.
– Чего тебе? – спросил Сосо и жестом попросил дать ему сигарету.
– Дело у меня, покурим на балконе.
