Побег в Тоскану [litres] полностью

– Ясно. – Мой голос звучит кисло, горло сдавливает болезненный спазм, а глаза щиплет. Я не хочу разреветься прямо здесь, прилюдно, среди фресок. И не разревусь.

– Я вам очень сочувствую, – говорит Риченда чуть помолчав, уже куда мягче. – Я понимаю, насколько это ужасно, поверьте. Вы просто кремень. У вас нелегкая полоса в жизни, а вы проделали такую работу. Вы пишете о горе и потере; дорогая, это очень тяжело, особенно когда горе еще свежо. С вашей стороны даже попытка – уже немыслимо смелый поступок. И мне просто не хочется давать издательству повод отказаться от работы с вами. Ни вам, ни мне это на пользу не пойдет. Понимаете?

– Да.

– Хорошо. Тогда вот что мы предпримем. Впереди выходные. Вы сядете и основательно продумаете историю, которую хотите рассказать, – о вас, о вашей бабушке, абсолютно все, о чем вы хотите написать. А потом попробуете сделать выжимку из этого рассказа. Не страницу, не абзац. Одно предложение. В понедельник вы мне позвоните и расскажете, до чего додумались, а потом мы попробуем придать вашим мыслям форму.

– Но ведь времени совсем не осталось.

– Времени действительно совсем немного, но оно все же есть. Я заложила чуть-чуть времени на непредвиденные обстоятельства, к тому же случайно узнала, что Тим уехал во Французские – или Швейцарские, или какие они там – Альпы. Вернется в следующую пятницу, другими словами – в понедельник, который будет через неделю. Ничего не гарантирую, но, возможно, у нас что-нибудь да и получится. Договорились?

– Договорились. Спасибо, Риченда.

Риченда смеется.

– Судя по голосу, вы на грани нервного срыва. Неудивительно. Попробуйте сегодня поспать, выпейте негрони-другой, сделайте, что вам нужно, чтобы привести себя в форму. Отдохнувшая голова и мыслит яснее. Обещайте, что отдохнете.

– Обещаю.

– И обязательно позвоните этому симпатичному Марко, потому что он явно очень вам нравится. Ciao ciao.

И Риченда отключается так быстро, что я не успеваю ей возразить.

Я и вправду ложусь спать. Отправляюсь прямиком домой, раздеваюсь и засыпаю, как после снотворного – без сновидений. Неподвижно. Просыпаюсь я уже ближе к полудню, когда в кровати становится жарко. Не до конца проснувшись, я принимаюсь варить кофе, и тут в домофон звонят – длинные надоедливые звонки, один за другим.

– Еще чего, – ворчу я. Позвонили – и уходите. Но домофон не унимается, а потом к нему присоединяется и телефон. – Что б вы провалились! – взвизгиваю я и, спотыкаясь, бреду к двери. – Да?

– Corriere! – басовито рявкает мужской голос на том конце.

Курьер? Я что, в приступе лунатизма бродила по интернет-магазинам и что-то заказала? Растерянная, с затуманенной головой, я застываю на месте, и тут снова раздаются звонки – резкие, раздраженные. Нажимаю на кнопку домофона, и кто-то распахивает дверь подъезда. Я опасливо выхожу из квартиры и всматриваюсь вниз, в лестничный пролет.

У подножия лестницы стоят двое курьеров. Двое курьеров – и гора архивных коробок. Пока я таращусь на них, один из мужчин, краснолицый крепыш, поднимает голову и встречается со мной глазами.

– Arrivo, – громко объявляет он, после чего подхватывает три коробки разом и, топоча и отдуваясь, начинает подниматься по лестнице.

Боже мой! Это, наверное, бабушкины письма. Боже мой.

– Куда ставить? – Курьер сурово смотрит на меня.

– Вот сюда, пожалуйста. – Я указываю на центр комнаты, рядом с журнальным столиком.

Курьер одаривает меня взглядом, в котором ясно читается: э, да ты блаженная.

– Тогда вот это надо отодвинуть. – Он с грохотом обрушивает коробки на пол и сдвигает к стене диван, а заодно и журнальный столик.

– Эй, Кармине!

Я чуть не подпрыгиваю: голос раздается прямо у меня за спиной.

– А эти куда?

Спрашивает второй курьер – не такой коренастый, но такой же краснолицый.

– Она сказала – сюда. – Кармине указывает на освободившееся место.

Вновь прибывший кривится:

– А все эти коробки точно здесь поместятся? – И смотрит на меня так, будто я должна это знать.

– Больше некуда, – выдавливаю я. Второй курьер переглядывается с Кармине, и тот пожимает плечами, а я прибавляю: – Мне очень жаль, что в доме нет лифта.

Мне и правда страшно неловко перед ними. Кармине качает головой и со словами «Кого мне жаль, так это вас» исчезает на лестнице, второй курьер следует за ним.

В несколько приемов Кармине с напарником перетаскивают ко мне все доставленные коробки. Когда они заканчивают свои труды, моя комната становится похожа на Хэмптон-Кортский лабиринт[35]. Кармине и его товарищ – его, оказывается, звали Андреа – выпивают по чашке кофе с кучей сахара и отбывают, пожелав мне всего хорошего.

Одно утешение, думаю я, глядя на заполонившие комнату коробки. Если и существует что-то коммерчески успешное, что-то такое, что не позволит читателю оторваться от нашей с бабушкой истории, то оно обязательно здесь. И на то, чтобы найти это захватывающее нечто, у меня есть выходные – и только.

Никакой системы, вот в чем проблема. Никакой, так ее растак, системы.