Ярлыков на коробках нет, что уже плохо. Но содержимое… Все – письма, документы и прочее – навалено черт знает как, записка, помеченная шестьдесят третьим годом, соседствует с приглашением на вечеринку, состоявшуюся в девяносто седьмом, а приглашение, в свою очередь, – с талоном к зубному врачу, который бабушке выдали в тысяча девятьсот восемьдесят четвертом. Тот, кто все это упаковывал, – мама или люди, которые занимались этим под ее руководством, – явно отнесся к процессу наплевательски. Ну хоть через шредер не пропустили, и на том спасибо.
Я сижу на полу. Ноги и задница онемели, и я меняю позу, чтобы хоть немного размяться. Близится вечер. После ухода Кармине и Андреа я одолела несколько коробок. Вынимаю все, что кажется мне хоть сколько-нибудь интересным, и откладываю в сторону, более или менее в соответствии с датами. Почти все личные письма написаны по-итальянски, и это замечательно, но проблема с личными письмами в том, что они… гм… личные. Всякий раз, когда я останавливаю на них внимание, я сталкиваюсь с незнакомыми именами, подписями, которые не могу разобрать, упоминаниями о мероприятиях, названия которых ни о чем мне не говорят, а еще там с десяток слов которых я просто не знаю. Я уже выпила четыре большие кружки кофе и здорово перебрала с шоколадным печеньем, в шее похрустывает, а уверенность в целесообразности моих занятий стремительно испаряется. Если повезет, следующим письмом, которое я возьму в руки, окажется письмо Папы Римского с признанием в любви, иначе мне нечего будет предъявить Риченде в понедельник. Как же кстати была бы чья-нибудь помощь!
Вообще-то, чисто теоретически, такие люди есть. Есть два человека, не устающие предлагать мне помощь, причем довольно настойчиво, – Марко и Кьяра. Марко, конечно, не в счет. Да, идея принадлежит ему, да, мне показалось, что ему все это искренне интересно. Но я в последнее время избегала его, он мне больше не писал, и к тому же они с Кьярой пара. Ячейка общества. Я не могу вот так просто взять и попросить ее бойфренда забежать ко мне, чтобы взглянуть на бабушкины письма. Словно хитростью пытаюсь заманить человека к себе, обещая показать ему гравюры.
Остается Кьяра. Но уместно ли просить ее о помощи? Всю неделю я отклоняла ее приглашения, а теперь что? Позвоню ей и скажу:
Я гляжу на невскрытые коробки, громоздящиеся по всей комнате. На ворох писем, которые сложила рядом с собой. Что будет, если я провалю свой первый контракт? Неужели я не осилю эту новую сложную задачу и все, чем я отныне смогу поделиться с другими, – это истории о никелевых сплавах и рыбацких фуфайках?
Я берусь за телефон.
–
– Знаю. Слишком много. Я не успею перерыть все, но я была бы тебе страшно благодарна, если бы ты взглянула на кое-какие письма – вот они – и сказала мне, если тебе там что-нибудь покажется заслуживающим внимания.
– Хорошо. – Кьяра пристраивает пакет на ближайшую коробку и приступает к осмотру писем, которые я сгрузила на диван. – Ты пока только это успела?
– Да. Вряд ли тут есть что-то интересное, но я не устаю надеяться. Может, найдется какая-нибудь мелочь, которую я смогу предъявить издателям.
Кьяра с недоумением взирает на меня.
– Все довольно сложно. – И я, стараясь говорить как можно короче, пускаюсь объяснять про «Пособие по жизни в горах для шотландских леди» и про попытки Риченды спасти мой почти аннулированный контракт с издательством.
Кьяра присаживается на подлокотник дивана. Вид у нее растерянный, даже немного обиженный.
– Я и понятия ни о чем подобном не имела. Ты, наверное, совсем замоталась.
– Это так, но я тебе не говорила. Хотя могла бы, – признаюсь я.
– Могла. Но почему, Тори? Не понимаю.
– Прости меня. Если честно, я чувствую себя просто дрянью.
– Ты – дрянью? – Кьяра фыркает. – У тебя в жизни такое творилось – хотя, опять же, зря ты мне ничего не сказала, – а я пытаюсь тебя кое с кем свести. Ты, наверное, решила, что я ужасно назойливая.
– В каком смысле – кое с кем свести?
– А. – Кьяра сдвигает бумаги и плюхается на освободившееся место. – Так, глупости. У меня в голове засело, что ты идеальная пара для Марко. Ты, конечно, столько хлебнула, что тебе на парней даже смотреть тошно, но… не знаю, как сказать. Я слушала, как он про тебя говорит, как ты про него говоришь, – и решила, что тут что-то есть.
– Что? – вырывается у меня.
Кьяра вскидывает руки:
– Знаю, знаю. Нарушение личных границ. Я вся в матушку.
– Нет, я в смысле… Вы с Марко разве не вместе?
