– Я хотел убедиться, что он так и едет за мной, поэтому особенно не гнал. Даже удерживал сцепление и несколько раз газанул, чтобы мотоцикл взревел, – пусть думает, что у меня проблема с переключением скоростей. Он купился, погнался за мной и въехал прямо в угол.
– Х-ха! – гаркнул отец. – Молодец!
– Ему здорово досталось, – продолжал Акилле. – Перелетел через всю дорогу и оказался под собственным мотоциклом. Он, наверное, все равно бы умер, но я устроил так, чтобы он умер наверняка. – Его рука потянулась к висевшей на поясе кобуре, в которой он носил «беретту» армейского образца. – Наверняка, – повторил он.
Несколько минут все молчали. Списки наказаний мы знали наизусть. За каждого немца, убитого партизанами, на виселицу должны отправиться десять человек. Перед глазами встала картина, которую я видела в Кастельмедичи.
– Что ты сделал с трупом? – спросила я.
Все трое посмотрели на меня так, будто я взялась неведомо откуда. По-моему, они вообще про меня забыли.
– Мне удалось оттащить его от дороги и закидать ветками. Если повезет, то до него скоро доберутся кабаны. Его каску и жетоны я тоже забрал.
– А мотоцикл? – спросил отец.
– Припрятал в одном из заброшенных домов. И винтовку тоже. Потом вернусь и заберу… когда все уляжется. Ты бы видел этот мотоцикл, папа. Это просто что-то.
– Здесь ты все это держать не будешь, – запротестовала мама. – Если немцы найдут, нам всем конец.
– Значит, спрячу в другом месте. На холме есть заброшенный сарай…
– Ну хватит, – оборвал отец. – Какой смысл обсуждать все это сейчас. Подождем, посмотрим, какие будут… – Он прочистил горло. – Какие будут последствия. А теперь, Акилле, приведи себя в порядок. Надо отстирать кровь с одежды.
Мать кивнула:
– Стелла, согрей воды, брату надо вымыться. А рубашку я замочу. Давай сюда. – Она протянула руку, Акилле безропотно снял рубашку и отдал ей. Мать поспешила прочь, неся рубашку в вытянутой руке, отец вышел следом за ней.
Я не могла смотреть на Акилле. Мне казалось, что я или заору, или кинусь на него с кулаками. Подойдя к раковине, я стала набирать воду в большую кастрюлю, чтобы согреть ее на плите, как вдруг за спиной у меня послышался звук, похожий на тихое подвывание. Я обернулась.
– Стелла… – Акилле был белым как бумага. – Стеллина, я… я… – Лицо у него сморщилось, и он по-детски протянул ко мне руки.
Конечно, я подошла к нему. Подошла и обняла, и он плакал, содрогался и говорил:
Потянулись страшные дни. Акилле, как всегда, уходил на задания, но домой возвращался уставшим и напуганным, а не воодушевленным. Я никогда еще не видела, чтобы он так боялся, теперь брат вздрагивал от малейшего шума, а двигался так, будто его гнула к земле неподъемная тяжесть. Поначалу он даже отказывался брать с собой пистолет. Мне пришлось умолять его, чтобы он уходил на задания с оружием. Меня пугала мысль, что он в случае опасности не сможет защититься.
Мне, в отличие от него, страшно не было. Может быть, это нелогично, но понимание, что я (и еще девять безвинных) могу умереть из-за того, чего я не совершала и на что никак не могла повлиять, избавило меня от остатков страха. Я отправлялась на задания с каким-то холодным фатализмом. Какой теперь смысл бояться? Что это изменит? Ничего.
Неделя шла за неделей, и тучи над нашим домом постепенно рассеивались. Труп так и не нашли. То ли в полку погибшего решили, что он дезертировал, – такое иногда случалось, – то ли командование просто не успевало отслеживать перемещения солдат, какая нам была разница. Эсэсовцы не привели смертный приговор в исполнение. Нам повезло. Акилле мало-помалу расправил плечи, теперь он уезжал и приезжал уже повеселевшим и даже повязывал красный платок, несмотря на протесты матери. Брат, к моей радости, снова становился собой.
Однажды в воскресенье, вернувшись с мессы, я застала его у задней двери, брат куда-то собирался – он как раз совал рогатку в потрепанный, грязный ягдташ. Но мотоцикл остался в сарае. Я удивилась. Акилле никогда не уходил пешком, если мог уехать на мотоцикле.
– Хочу добыть на ужин пару кроликов, – объяснил он и прибавил, понизив голос: – А еще собираюсь навестить тот мотоцикл. Не хочу, чтобы он там ржавел.
– Тогда я с тобой, – сказала я.
– Стеллина…
– Мне интересно посмотреть. Легендарный мотоцикл, который стоил такого риска. Покажи.
Если Акилле и хотел заспорить, то не стал. Может, он был даже рад, что пойдет не один. Брат просто кивнул и молча зашагал по дороге, которая начиналась за домами и вела в горы. Стояла жара, перед мессой я постилась, так что довольно быстро начала сомневаться, разумно ли было отправляться так далеко. Старые мамины туфли натерли ноги, страшно хотелось пить. Но о том, чтобы повернуть, и речи не было.
