Побег в Тоскану [litres] полностью

– Да как сказать… Сандро не любил, когда я за ним увязывался, я тогда был совсем желторотый. Но… – Чекко вздыхает. – Уличные гонки, соревнования с приятелями – это вроде как развлечение. Понятно, каждый хочет прийти первым. И Сандро хотел, но его и проигрыш не огорчал, если соревнование было честным и позволяло ему выпустить пар. А вот Акилле смотрел на дело по-другому.

– Всерьез, – подсказываю я.

– Brava. – Рот Чекко превращается в прямую линию. – Соревнуешься с Акилле – выше второго места не поднимешься. Не так уж весело, по-моему.

– Акилле было на роду написано стать великим, – мягко замечает Кармело.

– Уж кто-кто, а он это знал, – говорит Чекко. – Вот вам моя история об Акилле, и другой у меня нет. Я никогда не пытался присочинить что-нибудь про «Формулу», как кое-кто из этих шутов гороховых, так что мне нечем вас поразвлечь.

– И семью Инфуриати вы вообще не знали, да? – спрашиваю я.

Чекко пожимает плечами:

– Шапочно. Но тогда Ромитуццо был маленьким городком, тут уж хочешь не хочешь, все всех знали. А что?

– Я пытаюсь понять, что произошло с сестрой Акилле, Стеллой.

Старики бормочут, цокают языками. Вито качает головой, а Кармело, уставившись в стакан, произносит «Bedda matri»[46] – по-моему, нечто вроде сицилийского «ох!».

– А теперь, Чекко, – предупреждает Этторе, – думай, что говоришь.

Чекко фыркает:

– Чего там думать? Как было, так и скажу.

– А как было? – спрашиваю я.

– А так, что, во-первых, в один прекрасный день в сорок пятом Стелла Инфуриати сбежала и не вернулась. А во-вторых, вместе с ней сбежал Давиде, жених моей сестры.

– Вот как. – Я чувствую себя ужасной дурой. Все оказалось очень просто. Никаких тебе революций, никаких ванн с кислотой. Всего-то любовное приключение юной девушки. – Никто, наверное, не знал, куда она подалась?

– Никто, – подтверждает Чекко. – Они не оставила адреса, и правильно. Если бы Сандро и Энцо добрались до этого парня, они бы из него котлету сделали.

Голос Чекко становится жестким. Я задаю вопрос, который мне задавать не хочется, но он меня уже измучил.

– Должны же остаться какие-то свидетельства? Мой… м-м… друг, который помогает мне с книгой, пытался найти следы Стеллы в отделении Anagrafe в Ромитуццо, однако никаких записей о ее передвижениях не осталось. Но ведь она, поселившись на новом месте, обязана была зарегистрироваться?

Кажется, я снова позабавила стариков, но на этот раз они сдержаннее.

– Какая вера в человеческую природу, – замечает Вито. – Какая вера в итальянских чиновников.

Этторе кивает:

– Даже если бы они соблюдали закон до последней запятой…

– В чем я лично сомневаюсь, – вставляет Чекко.

– Но даже если бы и соблюдали, – продолжает Этторе, – в то время все записи велись только на бумаге, а с бумагой много чего может случиться. Пожар, наводнение, землетрясение, служебные косяки. Информация могла не добраться до Ромитуццо по сотне причин.

– Логично, – соглашаюсь я. Я и сама так думаю. Но откуда это странное разочарование? – Надеюсь, Чекко, у вашей сестры все наладилось.

– Ну, они с Давиде были очень молоды, их отношения все равно долго бы не продержались. А Лючия потом встретила другого человека, вышла за него замуж, и детишки у них были, как она хотела. Так что счастье ее не обошло. Но когда Давиде сбежал, она очень мучилась. – Чекко буравит меня стальным взглядом. – Желаете задать еще какой-нибудь личный вопрос?

– Нет. Думаю, я и так уже всем испортила настроение. – Я улыбаюсь, чтобы показать, что пошутила, вроде как пошутила. В ответ улыбаются все, кроме Чекко – тот хмыкает и залпом допивает пиво.

– Не обращайте на него внимания, – говорит Кармело. – Он всегда был мрачным типом и с возрастом не подобрел. Если хотите узнать что-нибудь еще – скажите. Мы попробуем помочь, даже если Чекко не пожелает.

– Ну…

Мне хочется спросить про женщину, которую я видела на кладбище, – ту, что приводила в порядок могилу Акилле. Но я вспоминаю смятение, выразившееся у нее на лице, когда она меня увидела, вспоминаю, что ей явно хотелось побыть на кладбище в одиночестве, и ни о чем не спрашиваю. Может быть, она не больше Стеллы хочет, чтобы ее обнаружили.

– Нет. Вы мне очень помогли.

Потом разговор идет по накатанной колее. Я в молчании допиваю спритц, слушая, как старики добродушно ехидничают, подтрунивают друг над другом, обмениваясь необидными колкостями. Вскоре Вито откланивается и уходит домой ужинать, а за ним и Этторе, с усилием поднявшись на ноги, прощается со всеми. Кармело, пожав всем руки и расцеловавшись в щеку, направляется в бар, к Тото, и на площади остаемся только мы с Чекко.

– Пора и мне, – говорю я. – Спасибо за рассказ. Рада была познакомиться.

Чекко хмуро отзывается:

– Ну рада так рада.

Я улыбаюсь ему и начинаю собираться. Время идет к половине седьмого, и если я не стану задерживаться, то успею на следующий поезд до Флоренции. Но как только я встаю и поднимаю руку, чтобы помахать Тото на прощанье, Чекко произносит:

– Подождите. Мне надо вам кое-что рассказать.

Ладно, решаю я. Уеду на том, что пойдет попозже.

– Так что он хотел тебе рассказать?