Дел у нас не убавилось. Надо было распределять провиант и вещи первой необходимости, надо было ходить на собрания и доставлять сообщения бойцам Сопротивления, которые направлялись в области к северу от Флоренции, к Готской линии[48]. Дон Ансельмо тоже частенько давал мне поручения, даже чаще, чем раньше, – он теперь не только окормлял свою паству, но и заменял дона Мауро в церкви Святой Екатерины, а еще у него имелись дела в администрации города. Вскоре я уже была загружена не меньше, чем во время оккупации, а когда в сентябре начались уроки в школе – с наскоро составленным расписанием, зато без фашистского бреда, – я вернулась к своим старым привычкам – подниматься затемно и затемно же возвращаться домой.
Мать никогда не спрашивала, чем я занимаюсь, она обращалась ко мне, только чтобы выдать очередной список домашних обязанностей или сделать выговор, если я недостаточно хорошо, по ее мнению, справилась с предыдущей порцией. Отец даже смотреть на меня не хотел. Один только Акилле любил меня по-прежнему, но мы так редко виделись, что доброе отношение брата никак не сказывалось на моей жизни. Акилле был занят не меньше меня, разрываясь между гаражом, своими мотоциклами и участием в делах политических.
И все-таки жизнь никогда еще не казалась мне такой интересной. Отправляясь на задания, я брала с собой оружие, но не миниатюрный револьверчик в лифчике – нет, теперь у меня на бедре висела «беретта». Аньезе показала мне, как стрелять, и объявила, что я управляюсь с оружием более чем удовлетворительно. Я носила белую косынку на шее и повязку-
– Грех гордыни, – сказал дон Ансельмо. – Твоим родителям наверняка больно, оттого что ты обманула их доверие, пусть и с благими намерениями. Но гордыня тут есть, и немалая. Боюсь, мы можем только молить Бога, чтобы они нашли в себе силы переступить через нее.
– Что вы имеете в виду? – спросила я.
Был темный, промозглый декабрьский вечер, мы сидели в гостиной приходского дома, перебирая собранную по добрым людям одежду. Эти вещи потом предстояло отнести в приют для беженцев неподалеку от Сан-Дамиано, где распоряжались сестры-доминиканки.
Дон Ансельмо аккуратно сложил шерстяную маечку.
– Ну, в каком-то смысле их можно понять. Ты выполняла опасные поручения прямо у них под носом, и они ничего не знали. Твои родители не могут избавиться от мысли, что не сумели тебя защитить, и отца это в особенности задевает. Таков один вид гордыни. Но то, что они вообще не хотят иметь с тобой дела, что дома с тобой обращаются как с
– Да? По-моему, ему стоило бы гордиться, что вы захотели стать священником.
– Многие родители действительно гордятся выбором сына. Мама гордилась мной. Но я, видишь ли, был старшим сыном. Предполагалось, что я пойду по стопам отца и тоже стану серьезным дельцом. К тому же священники в глазах отца были не вполне мужчинами. Посмотри только! Что скажешь?
И дон Ансельмо показал мне фуфайку на мальчика. Связанная из грубой серо-коричневой шерсти, латаная-перелатаная, она стала жесткой от штопок и совсем потеряла форму. Фуфайка явно переходила от старших детей к младшим, а то и вовсе служила не одному поколению.
– Что же нам с ней делать? – спросил дон Ансельмо. – Люди пожертвовали все, что имели, как вдовица из притчи. И все же отдавать такое какому-нибудь бедолаге…
– Можно распустить ее и связать что-нибудь заново, – предложила я.
– Да, наверное. Отложу ее, покажу Ассунте. – Дон Ансельмо взял из груды одежды рубашку и принялся осматривать ее. – А что твой молодой человек?
Я вспыхнула.
– Если вы про Энцо, то он не мой молодой человек.
– Да? Извини. Вы что… кхм… перестали встречаться?
– Нет! – Мне было стыдно, ужасно стыдно говорить это, да еще дону Ансельмо, но гнев придал мне смелости. – Мы с ним и не встречались по-настоящему, даже не начинали. Ничего такого не было. Но из Санта-Марты он вернулся в полной уверенности, что мы должны… что я должна…
– Он повел себя довольно нагло, – сурово предположил дон Ансельмо.
