– Да. Ждал, что я стану делать все, о чем бы он ни попросил, и к тому же не хотел, чтобы я продолжала работать. А еще он не хотел, чтобы я носила косынку. Себя-то он считал настоящим бойцом, а я так, девочка на побегушках. Говорил, что если я и дальше буду носить платок, люди подумают… – Я стиснула зубы и не сразу осознала, что кручу в руках шерстяной носок так, будто собираюсь свернуть шею гусю. Я швырнула его обратно в кучу. – Не хочу даже повторять, что он говорил.
Дон Ансельмо криво улыбнулся:
– Могу себе представить. Ты, юная девушка, работала на подпольную сеть, и при этом тебе повезло пережить оккупацию, избежав судьбы несчастной Берты Галлури, упокой Господь ее душу. Вот он и предположил, что какие-нибудь недалекие люди заподозрят тебя в, скажем так, тесных отношениях с врагами. Думаю, ты и сама слышала эти нелепые сплетни. Ты и другие женщины-подпольщицы. И Энцо тоже слышал эти пересуды, вот он и встревожился.
– Не понимаю, зачем люди такое говорят! – взорвалась я. – Не понимаю даже, как им такое в голову приходит. Это же бессмыслица.
– Бессмыслица. Но… Стелла, когда ты сегодня вечером придешь домой, открой Новый Завет – он у тебя точно есть, потому что я сам его тебе дал, – и перечитай место, где говорится о Марии Магдалине. Ты прочитаешь, как Христос излечил ее, как она сошла к могиле и увидела воскресшего Господа. Она увидела Его раньше всех. Но ты нигде не найдешь упоминаний о ней как о блуднице. Неважно, блудница она или нет, но все же. Блудницей ее сочла Церковь. – Дон Ансельмо подался вперед и так серьезно посмотрел на меня, что я почти забыла свое негодование. – Что я хочу сказать, дитя мое: тот, кто любит и понимает тебя по-настоящему, никогда не оскорбит твоей доброй души. А на тех, кто тебя оскорбляет, можешь не обращать внимания. Надеюсь, ты дала Энцо достойный ответ?
– Да. – Повторять свой ответ в подробностях мне не хотелось.
– Вот и хорошо. Ничего другого я не ожидал. Полагаю, твой брат от него тоже не в восторге?
– Акилле я ничего не говорила, – призналась я. – Не хочу, чтобы он разбирался с моими проблемами.
– Резонно, – согласился дон Ансельмо. – Что ж, ты в худшем положении, чем я когда-то. Хочешь, я позову Ассунту, спрошу, не осталось ли у нее того чудесного шоколада, который привезли на прошлой неделе наши американские друзья?
Мы пили кофе, ели шоколад и болтали ни о чем, пока не перебрали и не уложили всю одежду. Теперь ее можно было отдавать доминиканкам. Дон Ансельмо, с некоторым трудом поднявшись на ноги, проводил меня до дверей. После гибели дона Мауро он как будто постарел и ссохся, под глазами залегли тени.
– У тебя найдется минутка забежать ко мне завтра вечером? – спросил он, когда я уже выходила. – Помочь мне кое с чем?
Я обрадовалась, что дон Ансельмо попросил меня прийти. Значит, не придется искать предлога заглянуть к нему.
– Конечно. После уроков мне надо сделать пару дел, но потом я сразу к вам.
Дон Ансельмо улыбнулся – кажется, он тоже обрадовался.
– Как получится, дитя мое. Я буду здесь. Спокойной ночи, и да хранит тебя Господь.
Тот вечер выдался у меня непривычно свободным, так-то у меня минутки не было, чтобы присесть, но тот день вообще был странным. Пойти я могла только домой, однако решила, что вернусь, когда оставаться на улице станет совсем уже невозможно.
Я сидела на скамейке на пьяцца Буррези и болтала ногами, пытаясь не думать об ужине, как вдруг услышала знакомый голос.
– Товарищ Стелла! – Через площадь, ссутулившись и сунув руки в карманы от холода, ко мне шел Давиде. – Ты не представляешь, как я рад тебя видеть.
Я тоже обрадовалась, увидев его. После дня Освобождения мы встречались пару раз, не больше. Давиде задержался в Ромитуццо, только чтобы убедиться, что наши раненые идут на поправку, а новой власти ничто не угрожает, а потом он уехал во Флоренцию, незадолго до того тоже освобожденную, работать в больнице. Я знала, что время от времени Давиде приезжает повидаться с Лючией, но старалась держаться от дома Фрати подальше. Хватит с меня и того, что я вижу Энцо в гараже, наблюдаю, как они на пару с отцом игнорируют меня.
Давиде сел рядом и улыбнулся.
– Я слыхал, на тебе комитет держится. Мелькаешь по всему городу, при пистолете и в косынке, хоть и не того цвета.
Давиде подшучивал, а я не знала, как отвечать. В горле засаднило, и я с ужасом поняла, что сейчас расплачусь.
– Мы все антифашисты, – сказала я куда резче, чем намеревалась.
– Я знаю, знаю. – Давиде толкнул меня плечом. – Извини. Скажу честно: я рад, что у Ромитуццо есть такой человек, как ты, – серьезная, готовая работать, учиться, а потом снова работать. Смотришь на таких людей – и понимаешь, что нас ждет лучшее будущее.
Поздно. Слезы уже катились по моим щекам, и мне было ужасно стыдно.
– Боже мой. – Давиде обнял меня. – Что случилось, Стелла? Рассказывай.
