— ...Да, ужасно хорошо, я там не была, но мне рассказывала одна подруга. Поля, большущий лес, а, главное, большое-пребольшое озеро, и не видать другого берега... Так поедете?
— Да... конечно
Патер пришел. Уже одевается. Не мог запоздать немножко!
— А вы будете? — спрашивает, наконец, Леля, набравшись духу. И в его голосе слышится что-то больное, надтреснутое. Почти испуг, или затаенный крик надежды.
— Да, а что?
Еще спрашивает. Неужели не понимает.
— Ага, поняла. Опустила сразу глаза и, покраснев, отошла тихо в свою пару. И страшно до боли и мучительно хорошо теперь делается Леле...
Патер готов. Теперь в парчовой ризе своей он напоминает черепаху, ставшую на задние лапы. Идет в костел, там строго-сумрачная тишина. От высоких стен с холодно-глянцевитыми колоннами и далекими сводами люди сразу делаются маленькими и ничтожно беспомощными.
За патером идут парами девушки, потом парами мальчики. У всех в руках горят свечи. Желтым, спокойным пламенем. И вдруг запели. Леля знал, что нужно будет петь, но забыл и оттого вздрогнул.
Процессия кривой вереницей уже врезалась в толпу, темную и густую, но легко расступающуюся перед патером. Он важно идет впереди, за ним послушно девушки в белом, мальчики в черном. У всех серьезное выражение, ожидающее чего-то особенного. И поют серьезно, сдвинув брови. Звуки маленькие, серебристые растворяются где-то в высоком куполе. Здесь внизу сумеречно, почти темно. И на лицах в толпе выражение особенное, ожидающее, только, при этом, странно грустное.
Вдруг Леля замечает два лица, хорошо знакомых лица отца и матери, но совсем каких-то других теперь, совсем новых. И ближе подходя, Леля видит, что у матери в глазах мокро тускнеют слезы, а отец почему-то хмурится. Странно, он тоже пришел, а ведь лет тридцать как в костеле не был. И теперь хмурится. И совсем не сердито...
Между тем процессия приближается к алтарю. Патер уже вошел. Потом входят девушки с горящими свечами и идут налево, потом мальчики — направо. Алтарь превращен в какой-то лес. Заставлен весь зелеными лаврами в деревянных кадушках. Между ними скамеечки, на которых все осторожно рассаживаются. А на полу горшки с пряно-пахнущими гиацинтами. Много гиацинтов, белых, розовых и синих. И как темно в этом лесу, точно настоящем! В особенности, если посмотреть на ярко желтый солнечный луч там вверху, далеко-далеко под сводом купола: яркий-яркий, а посмотришь вниз и сразу темно и тихо-грустно. И игрушечный лес уже не кажется настоящим...
Железная решетка, отделяющая алтарь от толпы, захлопывается и патер начинает мессу. И сейчас же откуда-та сверху начинает гудеть орган и доносится пение.
У Лели немного кружится голова: и есть сильно вдруг хочется и эти гиацинты...
Мало-по-малу ему начинает казаться, что он погружается в какой-то глубокий таинственный сон. Откуда-та из невидимой дали льется непрерывно-бархатная мелодия органа и доносятся грустные голоса поющих. Звуки переплетаются, разливаются всюду мягкими широкими волнами и пропитываются острым запахом гиацинтов. Свеча в руке, сделавшейся липкой от размякшего воска, горит не мигая спокойно-задумчивым пламенем... А с другой половины смотрят два больших темных глаза. Два загадочно вопрошающих о чем-то глаза на бледно-матовом личике, сквозь путаный узор лавровых листьев.
И ни о чем теперь Леля не думает — все забыл. Забыл густую толпу, слившуюся там за решеткой в однородную серую массу в молчаливом ожидании чего-то особенного, не будничного. Забыл заплаканную мать, хмурого отца, затерявшихся в этой толпе; патера в жесткой, несгибающейся ризе, мутно блестящей своей золотой вышивкой. Забыл и о себе, о том гимназисте шестого класса, что отлично умеет рассказывать похабные анекдоты...
После причастия, когда окончились поздравления, пожелания, поцелуи — решили сейчас-же ехать на вокзал. Дача Стоцких недалеко от города, так что через каких-нибудь пол-часа все будут на месте. Там сейчас и обедать будут.
Выходят веселой гурьбой из костела, где только-что был красивый таинственный сон, от которого теперь, почему-то, грустно уходит. Надо обернуться. Посмотреть еще в последний раз. Так: вон на той скамейке он сидел, а на той она. Он сидел... и не молился. Странно, теперь только вспомнил, что ни разу даже не подумал молиться. Так таки и не подумал!..
— А мама поздравляла, целовала со слезами — весело думает Леля. — Первое причастие: теперь ты — говорила — чистый, безгрешный совсем.
— Чистый. А я только и делал, что на нее смотрел. Нет, я не чистый, не такой совсем, каким хочет меня видеть мама. Я хочу быть теперь таким, каким мне захочется — шумел в Леле проснувшийся молодой звереныш, насмешливо и легко раскидывая встречающаяся загородки.
В вагоне первого класса все разместились вокруг патера. Опять он в своем длинном фланелевом хитоне и с сигарой во рту. На широкой физиономии его расплылась довольная улыбка; что то рассказывает.
Но ее здесь нет. Она стоит у дальнего окошка.
— Вам хочется есть? Мне — страшно, — спрашивает Леля, подходя к ней.