— Да что вы, помилуйте, за что...
Потом идут в сад, старинный, с пересекающимися туннелями из лип. Выходят через калитку в лес и рассыпаются там сразу с громким криком во все стороны, как вспугнутая стая воробьев.
Сквозь стволы мелькают белые платья. Голоса все слабеют: все спешат уйти подальше, в глубь леса. Там озеро...
Леля и Ида свернули в сторону. Едва заметная тропинка извивается между березами, елями... Наконец то они одни. Одни в шелестящей листве, в таинственных тенях, разорванных там и сям солнечными пятнами...
Они чинно идут рядом.
— Как старики —думает Ида и ей делается весело, хочется смеяться, шалить:
— А мы не заблудимся?
— Нет, я умею находить дорогу по солнцу. Вот если бы оно зашло... — отвечает серьезно Леля.
— А как это по солнцу?..
Леля объясняет серьезно и подробно.
В середине его объяснений Ида с визгом отбегает сторону.
— Маргаритки... и как много!..
— Хотите, я погадаю — лукаво улыбается она снизу вверх, склонившись под маргаритками.
Леля рад, что прекратился скучный разговор. Теперь можно шалить, шутить...
— Погадайте — усаживается он подле нее — только о чем?...
О чем?.. — и опять смотрит лукаво, загадочно.
Какие у нее глаза... жгучие...
— Ну хорошо — приближается она к нему плечом в плечо, раздражающе-ласкающим... Вот самая большая...
Отрывает лепестки, отогнув крючком мизинец:
— Да... нет... да... нет...
Будто серьезным делом занята. Даже нижнюю губку подтянула.
Вдруг притворно ужаснулась:
— Нет!..
Сейчас рассмеется, наверно рассмеется...
— Что нет? — также притворно недоумевает Леля и думает:
— Славная, славная...
А Ида рассердилась, встала и бросила общипанный цветок Леле в лицо.
— Так вот же вам. После этого я с вами не разговариваю.
Леля смирно идет позади.
— Простите — плачется он.
Молчит. Подразнить разве.
— А я знаю...
— Ничего вы не знаете.
— Нет, знаю. Маргаритка неправду сказала.
— Нет, правду.
— Нет, неправду: не нет, а да...
Сразу останавливается и с веселыми глазами спрашивает:
— Что — да...
— Сказать? — и Леля чувствует, что еще минута, и он обнимет ее и будет целовать, целовать без конца и эти искрящиеся глаза, и этот рот...
Ида смеется. И вся насторожилась. Вдруг, не отвечая, поворачивается и кричит:
— Догоняйте — и бежит во весь дух в глубь леса зигзагами, иногда гибко ныряя под чащу ветвей. Теперь перед Лелей опять все ее стройное, молодое тело, быстро-мелькающие крепкие ноги в белых, туго-натянутых чулках и две черные, прыгающие по спине и плечам, косы, длинные, как змеи...
В несколько прыжков он догоняет Иду. Неловким обхватом останавливает. Но то, что сейчас казалось простым и легким, теперь вдруг пугает его. На минуту. Можно-ли?.. Но только на минуту. Потом сразу делается понятным, что можно: она позволяет. Понимает его нерешительный вопрос и отвечает утвердительно. Тем, что ждет, не вырывается. И Леля целует. Сперва в рот. Потом в глаза, в шею...
Но довольно, довольно...
— Пусти — с раздражающим смехом начинает отбиваться Ида.
— Не пущу, теперь ты моя — отвечает Леля с головой, закружившейся от ощущения ее тела, напряженно-упругого, запыхавшегося от быстрого бега. Ида отталкивает его, упираясь в него грудью, а он все целует и прижимает ее к себе. По всему телу быстро бегают мурашки. И вокруг ничего не видно, все предметы слились в мутные пятна, точно в большой проливной дождь...
Но Иде все-таки удается изловчиться и выскользнуть из его рук. С веселым визгом отбегает. Останавливается в нескольких шагах, не оборачивая головы. Говорит с заглушенным смехом.
— Ну, проси прощения, а то убегу... совсем...
Сколько дерзкой силы!.. И она отлично знает это. О, она хитрая и... милая, эта Ида — думает Леля. Но, как бы обидевшись, отвечает:
— И не подумаю... — И устало опускается на землю.
Ида медленно подходит.
— Ну, помиримся. — Садится рядом. Леля хочет опять ее обнять, но она не дается. О, какая дна серьезная стала вдруг. Даже немного грустная. Смотрит на кончик туфли, сдвинула брови.
— Ну, посмотрим, посмотрим, — думает Леля и в то же время начинает ее уже немножко бояться... И теперь он уже не решится обнять ее.
Ида подымает глаза. И прямо и серьезно смотрит на Лелю. Большими, вопрошающими глазами. И серьезно... Точно выпытывает.
Почему-то неловко от этих глаз, и от молчанья. Отчего она молчит...
— Ида, кто твой отец? — спрашивает Леля. И ему кажется, будто он сейчас сказал какую-то непростительную глупость.
— Доктор, а твой? — и все смотрит.
— Учитель.
Она отворачивается. Уж не рассердилась ли? Боже, отчего я такой неловкий, — думает Леля. Может, уж все кончено! Она поняла, какой я глупый, беспомощный и сейчас уйдет...
Ида опять разглядывает кончик туфли с серебристой вышивкой.
— Леля, отчего ты там, у патера... на лестнице никогда со мной не говорил...
— А почему ты всегда так скоро пробегала мимо — с болью говорит он, тоже разглядывая туфельку ее.
И опять молчание. И такая тишина, что кажется, будто весь лес замер и прислушивается. И от этого чувствуется, какой он большой и бесконечно-далекий.