Она внимательно рассматривает в окно, бегущие назад деревья, телеграфные столбы; и оттого, что не может, почему-то, взглянуть на него, Леля делается немножко храбрее. Он решается подробнее рассмотреть ее. Видит, какие у нее тонкие, точно просвечивающие и нервно вздрагивающие ноздри, а за ухом такое розовое место, куда так-бы хотелось поцеловать, осторожно и тихо...
— Как вас зовут? — спрашивает Леля, теперь также внимательно смотря в окно.
— Меня зовут Идой.
Как она странно выговорила свое имя, или ему так показалось только.
— Милая Ида — повторяет про себя Леля, — если бы ты знала, как я тебя люблю, как люблю вот эти тонкие, цепкие пальцы, это розовое пятнышко за ухом.
— А вас как? — едва слышно спрашивает Ида.
— Лелей.
Станция. Вылезают с шумом, с смехом. Патер впереди. На сходнях он застревает, путаясь в складках своего балахона. Высоко поднял брови и с сигарой в зубах. Вот потешный: сейчас упадет под колеса, поезд. двинется и с рельс скатится отрезанная его голова с вылупленными глазами и непременно с дымящейся сигарой в зубах.
Хохот, взвизгивающий, по-детски. Патер обижен.
— Дети, дети мои — укоризненно качает он головой.
Все идут от платформы к экипажам по залитому солнцем горячему, сыпучему песку, в котором ноги вязнут по щиколотку. Еще в ушах мягкая стукотня от вагонных колес, потому так чутко слышится тишина окружающего с звонко прыгающими в ней голосами веселой молодости.
Стоцкая, высокая и важная, жена директора какого-то банка, ведет патера к своему соломенному шарабану под-руку. На козлах сидит странный кучер с распростертыми в даль руками. Еще есть коляски — две большие и черные, похожие на старые барки, и одна поменьше — это все для родителей. Молодежь рассаживается в тарантасах.
Опять суматоха, смех и трудно бежать по уходящему под ногами песку...
Леля спешит к тарантасу, где уже уселась Ида.
— Можно с вами?
Улыбается сверху прищуренными глазами. Общая веселость передалась и ей, и она не прочь подразнить Лелю, такого большого в сравнении с ней. И с такой забавно-беспомощной гримасой на лице.
— Не-е-е-т, нельзя — закидывает она кокетливо голову на бок.
Леля сначала пугается, потом весело лезет и садится рядом.
Экипажи трогаются по дороге к усадьбе. Вслед за ними и тарантасы с шумной молодежью. А тяжелый, черный поезд дает свисток, похожий на прощальный крик, грузно начинает пыхтеть и отодвигаться в противоположную сторону. И кажется, будто вместе с этим поездом, пришедшим из города, где была скучная зима с непонятно-лживой жизнью, уходит куда-то все это старое. И что отныне должна начаться другая жизнь, полная солнца и правдивых, сильных ощущений.. Оттого делается даже немножко жутко, точно, когда входишь в таинственный темный лес, где никогда еще не бывал...
Тарантас весело подпрыгивает по ухабистой, еще не просохшей от весенней грязи, дороге. И с каждым прыжком Леля чувствует мягкие толчки в бок, точно все время напоминающие ему, что тут рядом с ним молодое, возбужденное весной и его любовью, тело девушки напряженно ждет чего-то.
Тарантас въезжает в березовую рощу. Солнца здесь мало. Оно раздробилось и рассыпалось вокруг мелкими желтыми кружками. Кружки дрожат в ярко-зеленой чаще деревьев и быстро, один за другим, бегут с качающейся головы лошади, через фигуру возницы, на белое платье Иды и сейчас-же за ее спиной неподвижно падают на песок дороги.
— Милая Ида! — шепчет Лёля, наклонив вперед голову, точно рассматривая дно тарантаса — как я тебя люблю... — и незаметно целует ее тонкие пальцы с маленькими ногтями, точно из разового воска. Потом осторожно поворачивает и целует в раздражающе-мягкую ладонь.
А Ида молчит. Только по ее разгоряченным щекам, по затуманенным глазам и по тому, как она тихо прижимает ладонь к его губам, Леля узнает в ней то, чем сам охвачен...
Сразу на повороте въезд в усадьбу. И это досадно.
— Так скоро — недовольным голосом тянет Леля...
Усадьба из красного кирпича, двух-этажная, с двумя башнями по бокам и одним подъездом посредине. В передней снимают платье два бритых лакея в красных ливреях. Потом нужно подыматься по широкой лестнице с гипсовыми статуями по углам и громадным, оскаленным медведем, держащим в передних лапах поднос. Потом идут через залу в столовую, где уже три бритых лакея в белых чулках разносят суп.
Перед началом обеда патер произносит речь. Обращается то к хозяйке, важно улыбающейся одним ртом, то к молодежи, притихшей от незнакомо-богатой обстановки. Они, голодные, разместились на противоположном от хозяйки конце и с нетерпением ждут, когда кончит патер, чтобы начать есть. А он, как нарочно, тянет невыносимо долго, точно смакуя каждое слово.
— У-у—противный! — шепчет Леле рядом с ним сидящая Ида и он сочувственно жмет под столом ее маленькую, горячую ручку...
Обед тянется бесконечно долго. У патера опять сигара во рту и он уже изрядно выпил, глаза его все время масляно улыбаются. Взрослые оживленно разговаривают. А молодежь поглядывает в окна с видом на большое озеро с далекими очертаниями лиловатых берегов...
Наконец, поднялись, шумят, отодвигая стулья, благодарят...