Барри посмотрел на меня, его хвост легонько завилял. Он стал в разы крупнее и ни на йоту привлекательнее, и, может, я тогда слишком расчувствовалась, но мне показалось, что в его больших карих глазах было столько понимания и мудрости, сколько не сыщешь и у большинства людей. Джейн крепче обняла его.
– Хорошо, – ответила я. – Значит, у тебя есть с кем поговорить.
– Ага, – ответила Джейн. – Погоди-ка, мам!
Тут Джейн резко подошла ко мне и крепко обняла.
– Мам, ты про себя не забывай, заботься о себе так же, как и о других. Знаешь, мам? Я… я тебя люблю. Только никому
Моя решимость не показывать слезы детям растаяла в ту же секунду, и слезы так и покатились из глаз. Я обняла ее и прошмыгала: «Спасибо, доченька».
– Ты же можешь с Джаджи разговаривать про жизнь, – шепнула она мне на ухо. – Или с курицами своими. Хотя с ними лучше не надо – они тебя не любят. С кем-нибудь другим, тебе надо выговориться, окей?
– Окей, – согласилась я. Джейн отстранилась, поймав себя на том, что в минуту слабости она прильнула к матери, а не к собаке.
– Да, мам, еще… – продолжила она.
– Что, милая? – с нежностью и гордостью за свою такую взрослую и полную сочувствия дочь спросила я.
– Сколько мы можем не ходить в школу из-за дедушкиной смерти?
Что же, приятно было осознавать, что, несмотря на все слабости и нежности, Джейн оставалась сама собой.
Я пошла вниз, прихватив подушки и одеяло для Саймона.
– Может, ты хочешь поговорить? – спросил он.
– Нет. Не хочу, – не сразу ответила я. – Я просто хочу перестать хоть на секунду об этом думать. Наверное, я завтра позвоню Ханне и с ней об этом поговорю.
– Хочешь обнимемся?
– Ой, спасибо, нет. Довольно объятий. Что-то сегодня моя квота на физические контакты с другими людьми вышла из-под контроля.
– Как скажешь.
– Знаешь, чего мне хочется?
В глазах Саймона зажглась надежда.
– Да не этого, дурак! Джина с тоником я хочу.
– Сейчас сделаю.
Я глотнула джина и уставилась в пустоту прямо перед собой. Вдруг до меня дошло.
– Слушай, ты весь день водил мою машину, – начала я обвинительным тоном.
– И что? – удивился Саймон. – Ты же была не в состоянии водить.
– Но ты же больше не имеешь права ее водить.
– У меня в страховке есть пункт, что я могу водить любое транспортное средство с согласия владельца, – ответил Саймон. – Ты ни о чем другом сейчас не можешь думать? Только о страховке на машину?
– Вообще-то это нейтральная тема, – возразила я. – Вон Джейн уже интересуется, сколько она может не ходить в школу из-за похорон, по мне так страхование автомобиля – очень приличная тема для разговора. Можно еще джина?
Помолчав довольно долго, я прервала тишину вопросом:
– Саймон? А что ты помнишь о моем отце?
– Когда я с ним впервые познакомился, он отвел меня в сторонку, чтобы поговорить «как мужчина с мужчиной».
– Правда? Ты никогда об этом не рассказывал.
– Да. Он мне тогда сказал: «Слушай сюда, если твои намерения насчет моей дочери серьезны, то хочу предупредить, даже не думай водить ее за нос, иначе то, что я с тобой сделаю, померкнет по сравнению с тем, что она с тобой сделает. Я ее воспитал так, чтобы она никому спуску не давала; мне даже и не надо угрожать тебе, она сама сможет за себя постоять. А я ей помогу избавиться от тела, на сколько бы частей она тебя не расчленила».
Я в голос рассмеялась, как бы абсурдно это сейчас ни звучало.
– Почему ты никогда не говорил мне об этом разговоре?
– Не знаю. Испугался, наверно, что ты отца послушаешь.
Давно пора было идти спать, но я так удобно пригрелась на диване, а после джина и вовсе меня развезло. Мы еще поговорили, выпили джина, и я заснула у него на плече. Сквозь сон помню, как он укрывал меня одеялом и приговаривал: «Я буду заботиться о тебе, дорогая, только позволь». Также сквозь сон, кажется, я ему отвечала: «Не надо обо мне заботиться. Сама о себе позабочусь. Я сильная независимая женщина. Отвали, мужчина!» – а может, мне это приснилось. Через несколько часов я проснулась, было уже утро, во рту у меня пересохло, голова болела, шея затекла, Джаджи лез целоваться, а Саймон кружил вокруг с чашкой чая.
– Хочешь, я останусь на сегодня? – спросил он.
– Нет, не нужно, – ответила я. – Сколько сейчас времени, пол-одиннадцатого? Ты дома не был с пятницы, а уже воскресенье, иди домой, ты уже два дня в одной и той же одежде ходишь, провонял весь.
– Твоя одержимость свежим бельем всегда меня поражала, – сухо ответил он.
– Попробуй тринадцать лет подряд каждый день напоминать Питеру переодеть трусы, тогда поймешь, – объяснила я. – Смотрю я сейчас на него, столько времени в ванной торчит, столько дезодоранта на себя наливает, надеюсь, заодно там и белье меняет? Или вместо этого все дезодорантом полирует? Дети встали?
– Нет, спят до сих пор. Кстати, я стирку запустил, – сказал он заискивающе.
– Ой, спасибо тебе, – смутилась я, представив на минуту, что он перебирал мое грязное белье.
