Натаниел Хикс стал припоминать свой собственный больничный опыт, более, впрочем, подходящий Дону, чем Кэтрин. Он вспомнил, как несколько лет назад мучительно ждал, когда рожала Эмили. Ему казалось, что, обуреваемый предчувствиями, он представляет собой типичную мишень для шуток. Растрепанный, виноватого вида, взволнованный отец изводил занятой персонал бестолковыми вопросами и под конец, несмотря на их нечеловеческую выдержку, все-таки допек, недвусмысленно показав свою глубокую уверенность, что впервые на свет появляется ребенок, а никто здесь не готов к этому беспрецедентному случаю в силу расхлябанности, медлительности и, возможно, некомпетентности.
Намаявшиеся за день доктора, издерганные медсестры терпеливо объясняли ему и всем ему подобным молодым людям, которых можно встретить у любого роддома в любое время суток: женщины рожают уже давно, и, если при этом им надо кричать, значит, так оно устроено, и волноваться тут не из-за чего. Для того и рождаются на свет девочки — большинство из них в свое время, как бы трудно ни пришлось, пройдут через это вполне успешно. Более того, весьма вероятно, что очень скоро они забудут свои муки и придут опять, с новым большим животом, не менее важные, хотя, как и в предыдущий раз, полные жалоб, тревог и страха. Короче говоря, мужчина вы или женщина, мудрее с вашей стороны принимать происходящее без суеты, потому что уж чему быть, того не миновать. Если вы не умрете, таким образом решив для себя эту проблему, вы останетесь жить и решите ее по-другому — старея.
Натаниел Хикс выключил душ и вылез на коврик. Глядя на себя, мокрого и голого, в зеркало, он видел тот, второй способ в действии. Судя по весам, он не много набрал жира в свои тридцать восемь по сравнению с восемнадцатью, но тело приобрело какой-то грузный вид — так старый холст тяжело висит на старой раме. Рядом с некогда молодой линией подбородка просматривались припухлости и провисания — намеки на будущие складки старого лица. С другой стороны, Эмили, несмотря на насилие над ее телом, выразившееся в тугих и уродливых вздутиях при двух ее беременностях, а потом двух безжалостных, мучительных родах, не обнаруживала внешне никаких признаков старения.
Однако бессмысленно при данных обстоятельствах задерживаться дольше на случайно вызванном образе Эмили: Эмили в нижнем белье у туалетного столика, снимающая через голову ночную рубашку, или матовая и обнаженная на кровати.
Взяв полотенце, Натаниел Хикс несколько отвлекся. Вообще он воспринимал подобные мысли как что-то постороннее, касающееся его лишь косвенно; это были, скорее, даже не мысли, а ощущения, ибо в мысли они так и не оформлялись. Порой он изумлялся и сам себе не верил, что вот это — он и что он — здесь. Щипать себя было бессмысленно. Он и так чувствовал свое холодное, незамутненное бытие, безнадежное и беспомощное перед безжалостным временем, перед всеми ушедшими «вчера», перед жизнью, как она есть, и этой войной, которой нет конца, и невыносимой неизменностью ситуации, которая, казалось, была такой же не восемнадцать месяцев, а целых восемнадцать лет и из которой при таком раскладе ему никогда не вырваться.
Надевая халат, Натаниел Хикс вспомнил, как серьезно отреагировал капитан Уайли на его полушутливое замечание: мол, если анализ боя будет проводить это ничтожество Фоулсом, то война закончится раньше, чем в отделе учебных пособий соберутся писать руководство, не говоря уж о том, чтобы министерство обороны успело напечатать его, а хоть кто-либо из тех, для кого оно предназначено, — в это руководство заглянуть.
Капитан Уайли согласился с ним насчет полковника Фоулсома и высказал предположение, чтó именно надлежит сделать полковнику Фоулсому. А потом добавил: «Знаешь, Нат, я не волнуюсь, что война скоро кончится».
То есть совершенно серьезно капитан Уайли допустил, что Натаниел Хикс из-за этого волнуется, что он может в какой-то степени разделять иногда посещающие капитана Уайли маленькие и вполне реальные опасения о скором конце войны.
Не то чтобы капитан Уайли потерял сон от таких мыслей, но, совершая боевые вылеты с куском мела на классной доске в Орландо, он чувствовал, что многое теряет. У капитана Уайли не было курсантских иллюзий насчет боевых действий. Он вернулся домой сытым по горло: там тяжело, там опасно, там очень даже запросто могут убить — чего он, черт побери, вот уж совсем не хочет! Но, зная все минусы войны, он видел в ней для себя и плюсы.
Там, избавленные от всей здешней чепухи, они дрались.
Раскачиваясь с пятки на носок и время от времени сквернословя, капитан Уайли несколько косноязычно рассказывал молодым курсантам школы тактического мастерства, командирам звеньев и эскадрилий о воздушных боях.
Например, атакуя бомбардировщик, чтобы остаться в живых, следует прижаться к ублюдку как можно ближе, всадить в него все, что есть, обязательно убить его стрелка, иначе, когда самолеты разойдутся, тебя безнаказанно расстреляют фланговым огнем.
