— Он мне этого не простил. Какое-то время мы ещё продержались, но всё было уже… невыносимым. Мы спали в разных комнатах, прямо как вы с отцом. А тут ещё и наш младший сын впал в кому — перевернул на себя, блин, ворота. Сейчас я думаю, что это был мой шанс заново сблизиться с мужем, но тогда я просто… не знаю. Испугался, наверное. В смысле, не комы. Я не боюсь детей в коме. Но я боюсь сталкиваться с пониманием, что, на самом деле, я ничего не контролирую. Такая же ерунда была у отца. Он контролировал каждый наш шаг, каждый взгляд в сторону, каждое решение. Он контролировал наше будущее, спланировав до мелочей, кем мы должны стать. Он хотел, чтобы я стал военным, и теперь я понимаю, почему, ведь я хочу, чтобы мои дети стали врачами — так я смогу контролировать их будущее. Я думаю: если они пойдут в медицину, я смогу помочь им состояться, ведь… Ладно, забудь. Это неважно. Мой сын впал в кому, а я уехал, потому что мне невыносима беспомощность. И теперь мне плохо каждый день моей жизни, и я не знаю, что мне делать, потому что я беспомощен как никогда раньше. Я даже пришел поговорить с тобой, потому что… потому что я бы хотел, чтобы мои дети в такой ситуации пришли ко мне. И я очень надеюсь, что, когда это случится, я не буду сидеть перед ними так, как сидишь передо мной ты.
Мама так и держала руки, скрещенными на груди. Ни одна мышца на лице не дрогнула. Лев по-всякому представлял, как это будет: представлял ссору, ругань, истерику, крики… Но не это.
Мама, вздохнув, спросила:
— Зачем ты мне это рассказываешь?
— Потому что ты моя мать.
— И что?
— Это ведь и про тебя тоже. Про твоих внуков.
— Они мне не внуки.
— Ошибаешься.
— Какие-то посторонние дети, не имеющие отношения ни ко мне, ни к тебе.
Лев вытащил свой телефон, разблокировал экран и показал ей фотографию на заставке. Она отвела взгляд, но Лев настойчиво сказал:
— Смотри. Это Мики, — он показал пальцем на Мики. — Ему сейчас пятнадцать. Он бы тебе не понравился, потому что он как заноза в заднице. И у него есть такая бесячая ухмылочка: улыбнуться правым уголком рта, а потом высокомерно отвести взгляд в сторону. Это он от меня перенял. А я знаешь от кого? Да, знаешь. Хочешь ты этого или нет, но мой сын ухмыляется прямо как человек, напоминаниями о котором ты обвесила полквартиры. И это меньшее из зол.
Мама, подавшись вперед, окинула фотографию взглядом и бесцветно спросила:
— А как зовут этого?
— Ваня, — мягко ответил Лев.
Он задумался: в Ване, кажется, не было ничего, что он мог бы привести как пример их тесного бескровного родства.
— Ваня больше похож на Славу, — с нежностью произнёс Лев, улыбнувшись.
Мама, вздохнув, устало сказала:
— Лев, это какая-то шизофрения.
Он нахмурился:
— Что?
— Это не твои дети. Можешь убеждать себя в обратном сколько хочешь, но они не твои.
— Мои.
— Нет! — настаивала мать. — Ты им никто. Ты пришел в семью, без всяких оснований назвался вторым отцом и теперь ломаешь им психику, внушая, что всё происходящее — нормально. Поэтому они у вас и ворота переворачивают на себя…
— Что ты несешь?
— А что? — с мамы, наконец, спала маска безразличия, и в голосе появились нотки раздражения. — Разве не за этим ты ко мне пришел: рассказать и спросить, что делать? Вот что тебе делать: оставить их в покое. А лучше сдать органам опеки, подальше от второго «отца» тоже.
— Ясно.
Лев, встав изо стала (он так и не притронулся к чаю), направился в коридор. Эта квартира была по-прежнему враждебна к нему. И по-прежнему не стала домом — если вообще была когда-то.
— Я рада, что ты уехал оттуда и прекратил это безумие, — сказала мама ему в след. — Это твой шанс начать всё по-нормальному.
— Как — по-нормальному? — уточнил Лев, обернувшись.
— Найти женщину, завести семью, детей, только настоящих…
Лев, проходя в коридор, засмеялся:
— А эти что, пластиковые?
— Они не твои!
— Господи, заткнись… — прошептал он под нос, сдирая пальто с вешалки.
Мама не вышла его проводить — может быть, к лучшему. Он наспех обулся и выскочил в парадную, пообещав себе больше никогда сюда не возвращаться. На секунду его взгляд задержался на лестнице вверх, ведущей к бывшей квартире Сорокиных, но Лев сказал себе: «Нет, нет, нет, уходи».
Он ушёл.
Слава смотрел на него с подозрением. Подозрительным казалось всё: низкий голос, широкие плечи, пробивающаяся щетина на подбородке, отсутствие подростковой скованности в движениях. Слава считал себя специалистом в пятнадцатилетних: было, с кем сравнивать. Поэтому, переводя взгляд с Мики на его нового друга и обратно, он мог сказать с уверенностью: «другу из школы» не пятнадцать. Возможно, уже давно не пятнадцать.
Когда знакомство с юным садоводом, незнакомым с картинами Ван Гога, закончилось, Слава украдкой спросил сына:
— Ему точно пятнадцать?
— Я не говорил, что ему пятнадцать, — припомнил Мики. — Я сказал, что он из школы.
— Из исправительной?
— Из нашей, — цыкнул сын. — Просто он из двенадцатого класса.
— И давно он из двенадцатого класса?
Мики нехотя признался:
— Второй год.
Слава скептически поджал губы. Мики виновато развел руками.
