Он запустил руку в большой карман толстовки на животе и вытянул из него синие бусы — почти такие же, как были на официанте, но с мелким бисером. Он положил их перед Славой и тому стало понятно, что это
— Вчера увидел их на Грэнвилл Айленд и сразу подумал о тебе.
Слава отвернулся в другую сторону, словно заметил что-то интересное, но ничерта не видел перед собой на самом деле. В глазах плыло, он пытался не расплакаться. Жилка на лбу бешено пульсировала в такт с сердцебиением.
Макс, смекнув, что что-то не так, начал оправдываться невпопад:
— Слава, это так… просто. Фигня. Они пластиковые и стоят копейки. Это ничего не значит. Просто вспомнил, что ты хотел такие…
Это невыносимо, когда на одной чаше весов находятся бессвязные голосовые и пьяные слова любви, на другой — эти чертовы бусы его любимого цвета, упомянутые вскользь два месяца назад, а тебя всё равно тянет к первой, побитой и уродливой чаше, но к первой.
Жилка на лбу, казалось, сейчас взорвётся:
Макс, протянув руку, забрал бусы, начал подниматься из-за стола.
— Извини, — сказал он. — Наверное, мне лучше уйти. Я не хочу быть причиной твоего такого… состояния. Не хочу, чтобы ты ещё и из-за меня изводился.
— Не уходи, — глухо попросил Слава.
Макс замер с рюкзаком наперевес. Слава, подняв на него взгляд, сказал, уже не пытаясь скрыть слёз:
— Мне нужна помощь.
Макс снова сел, рюкзак бросил на пол возле столика. Вместе со стулом он придвинулся ближе к Славе и спросил:
— Какая?
— Мне нужен близкий человек, — шмыгнул Слава. — Я понимаю, что это нечестно по отношению к тебе. Мы друг к другу не одинаково относимся. Но, может, мы могли бы попробовать ещё раз, только медленнее? Начать с дружбы…
— А потом?
Слава поднял взгляд и почувствовал, как с ресницы упали тяжелые слёзы — большие, как у Вани. Он ощущал себя виноватым за то, что расплакался: как будто он и в этом
— Я бы очень хотел быть с тобой, — прошептал он. — Но я не могу этого обещать.
Макс долго смотрел на Славу, думая о чём-то, а Слава усиленно вытирал ладонями глаза и щеки, пытаясь скрыть следы слёз.
— Я считаю, тебе нужно к психотерапевту, — наконец сказал Макс. — Я не верю, что ты сможешь избавиться от него сам или «перетерпеть». Но если ты обратишься за помощью, я готов… медленно пробовать ещё раз.
Правильный ответ: не тот, который давал Лев.
Слава закивал:
— Я согласен. Мне правда нужна помощь.
Макс вздохнул, протянул руку и несмело коснулся Славиных пальцев. Те были мокрыми и холодными от слёз.
— Тебе отдать бусы? — негромко спросил он.
Слава снова закивал, улыбнувшись.
Макс поднялся, обогнул стол и остановился позади Славы. Перед глазами пролетела синяя полоска бус, прохладный бисер коснулся шеи и Макс закрепил застежку где-то на затылке. Затем, наклонившись, он обхватил Славу за плечи и поцеловал в волосы. Слава обхватил его руки в ответ.
Он сидел на кухонном полу, пьяный, с бутылкой Джима Бима в руках; рядом стояла металлическая собачья миска, сама собака лежала, устроившись у него в ногах. Он только что записал пьяное голосовое сообщение Славе с объяснениями в чувствах, и был уверен, что это самое искреннее, самое трогательное, самое приятное, что он вообще когда-либо ему говорил. Теперь же пытался дополнить своё послание словами: «Я тебя люблю», и злился, что промахивается мимо клавиш, что нажимает на «ю», а оно не жмётся, или вместо неё жмётся «б», и стирал, начиная заново, и уже был готов расплакаться от этой беспомощности, но Сэм время от времени приподнималась с его колен и тыкалась мордой в грудь или шею, и это почему-то успокаивало.
Ещё за день до этого он думал, что прекратит пить.
За день до этого он проснулся воскресным утром в Петербурге: его разбудила Юля и потребовала заплести ей косички. Лев буркнул, что не умеет, но та настаивала:
— Умеешь! Мне мама рассказывала! Ты ей заплетал! Давай, не ленись! — она потянула его за руку, вынуждая сесть, и сунула в ладонь две шелковые резинки в виде бежевых бантов.
Лев растеряно оглядел их, посмотрел на племянницу и сказал:
— Нужна ещё расческа.
Он заплел ей две неравные по толщине косички с торчащими в разными стороны прядками волос («Давно не практиковался», — объяснил он), но девочка всё равно была в восторге и побежала хвастаться маме — «Посмотри, что сделал дядя Лев!». Лев услышал, как Пелагея изобразила изумление и сообщила, что ей «никогда не достичь такого мастерства».
Когда он уходил — заранее, потому что ещё планировал заскочить к Кате — они прощались в коридоре не меньше получаса: Юля висела на нём и просила остаться жить с ними. Иногда подключала к этой дискуссии своих родителей:
— Пап, можно оставить Льва у нас?
Пелагея прыскала:
— Он тебе что, домашнее животное?
— Хищное, — невозмутимо отвечала девочка. — Лев — хищное домашнее животное!
