— Тогда уж дикое, — поправила Пелагея.
Лев неодобрительно глянул на сестру, как бы спрашивая: «Мы всё еще обо мне?»
— Лев — хищное дикое домашнее животное, — исправилась Юля. — Давайте его оставим.
Тогда неожиданно вмешался Рома. Неожиданно — потому что Лев вообще мог по пальцам посчитать моменты, когда они с мужем сестры о чём-то разговаривали. Казалось, бедного гетеросексуального Рому приводил в ужас и Лев, и вся их семья, поэтому на совместных мероприятиях он терял дар речи, становился в сторонке и помалкивал.
Но тут он, отцепляя дочь от Льва, сказал:
— У дяди Льва есть своя семья. И ему нужно с ней разобраться.
Рома улыбнулся ему, а Льву показалось, что это не для Юли было сказано. Для него самого.
Распрощавшись, наконец, с племянницей, Лев направился по старому-доброму маршруту к Кате, квартиру которой всё ещё мысленно ассоциировал с притоном Камы.
Он не был у Кати больше десяти лет, а её дочь видел новорожденной только на фотографиях, которые Катя с разной регулярностью отправляла ему в мессенджерах в первые месяцы материнства. Лев эти снимки воспринимал исключительно как тренажер по подбору синонимов: «Какая милая», «Какая красивая», «Похожа на тебя» и беспроигрышный вариант — «Прелесть». Если в конце каждой фразы подбирать разные эмоджи, будет казаться, что не повторяешься.
Дома у Кати пришлось в четвертый раз изложить свою историю возвращения в Россию. Он хотел умолчать про удар и инцидент в домике в брачную ночь (с Пелагеей, как и с Кариной, например, умолчал), но от Кати почему-то тяжело что-то скрывать — она так пронзительно смотрит, будто видит его насквозь — и он нехотя вывалил всё, вообще всё, даже про свои проблемы с алкоголем.
Он говорил, сидя за столиком на кухне, а Катя стояла спиной к нему и заваривала чай. Руслана, её шестилетняя дочка, крутилась неподалеку, время от времени подходя ко Льву со словами: «Смотри, что мне вчера в киндере попалось» или «Смотри, что ещё у меня есть!». Лев отвечал девочке точно также, как когда-то её матери («Какая прелесть!»), и возвращался к монологу о своих несчастьях. Каждый раз, когда Руслана пыталась забраться к нему на колени, он усаживал её, а Катя, заметив это, снимала дочь обратно и говорила «не лезть к дяде Льву». На пятый раз он начал подозревать, что в этом кроется нечто большее, чем забота о его границах, и спросил, с недоверием глядя на Катю: — Почему ты не разрешаешь ей ко мне подходить?
— Я не разрешаю садиться к тебе на колени, — поправила она, поставив перед ним кружку с чаем.
Сама тоже села напротив. Лев растерянно кивнул:
— Ясно. Это такое правило для всех посторонних людей?
Он бы понял, если бы для всех. Мики никогда не проявлял интереса к незнакомцам, так что его не приходилось отгонять от чужих колен, но, наверное, будь он чуть общительнее, Лев бы вёл себя точно также, как Катя.
Но Катя ответила, ничуть не смущаясь:
— Это такое правило для тебя.
Лев опешил:
— Для меня? С чего такая честь?
Она приподняла брови:
— А ты не знаешь?
Они долго смотрели друг на друга. Лев не мог понять: она что, серьёзно? Девушка вывела из кухни ребёнка («Поиграй пока сама») и прикрыла дверь.
— Катя, я твой друг, — напомнил Лев. — Я в твоей квартире, на твоей кухне, в твоём присутствии. Что я могу сделать твоей дочери? И с чего мне вообще ей что-то делать?
— Ничего не напоминает? — хмыкнула Катя.
— Что?
— Твой друг, на твоей свадьбе, в твоём присутствии…
— Я же сказал, что это было недоразумение. Ничего тогда не случилось, Мики просто накурился, он и сам потом в этом признался.
Катя вздохнула:
— Бедный мальчик.
— Да с чего ты?.. — Лев был так обескуражен этой ситуацией, что слова терялись. — Зачем ты вообще связываешь
— Не совсем, — ответила Катя. — Я даже почти уверена, что не сделаешь.
— Тогда зачем? Просто чтобы мне припоминать?
Она повела плечами:
— А почему бы и нет?
— Почему бы и нет? — не понял Лев.
— Почему бы и не припоминать? — просто спросила Катя.
Лев растерянно смотрел на неё, пытаясь сказать глазами:
— Знаешь, как складывается жизнь многих других людей, изнасиловавших человека? — поинтересовалась Катя. Видимо, риторически. — Сначала они сидят в тюрьме около восьми лет, где подвергаются побоям, издевательствам, пыткам и изнасилованиям. Выходят оттуда полными асоциалами с огромным списком ограничений на последующую жизнь. Многие жизненные сценарии становятся им недоступны навсегда. Они не работают врачами. Хорошо, если они работают хоть где-то. Боюсь, вся их жизнь становится
Лев, выслушав её, флегматично спросил:
— И? Ты бы хотела мне такую жизнь?
— Нет, — ответила Катя. — Но я думаю, что это нечестно. Ты получил образование, нашел работу, встретил хорошего парня, завёл семью с детьми, счастливо жил пятнадцать лет, а хочешь знать, как всё это время жил Яков?
— Нет.
