Давид совсем растерялся: он уже ничего не мог и ничего не понимал. Он представил на суд собрания все свои гипотезы, размышления и выводы, но, как только запустил демонстрацию, она необъяснимо обрушилась.
Десять раз он все проверил. Десять раз запускал ее на рабочем месте и всякий раз получал один и тот же убедительный результат. А сейчас ничего не заработало! Его осмеяли. Он опозорен. Оправдались худшие его опасения. Все пошло по худшему из сценариев.
У него не хватило мужества войти в офис и встретиться взглядом с коллегами. Ему было слишком стыдно, и он предпочел просто тихо смыться. Позволить себе несколько дней передышки. А может, и больше. Он даже не знал, вернется ли на работу. Может, станет жить, как живет большинство людей, замкнувшись в двух тесных комнатках, на скудный базовый доход.
Давид выскользнул из министерской башни, а потом, деморализованный, подавленный, пересек полупустой город и вошел в свою квартиру. Сердце сжалось, но он набрал номер жилищного агентства и попросил вычеркнуть его кандидатуру из списков на апартаменты мечты. Никогда они не станут его обиталищем…
Он рухнул на диван, и сразу же имплант послал в мозг мощный прилив серотонина. Подавленность понемногу спадала, печаль растворилась, и Давид словно очистился от эмоций.
И тогда ему вдруг вспомнилось предложение секретных служб. Если уж они готовы положить перед ним на стол кучу денег, какой смысл отказываться?
Он достал из кармана визитку агента. Тома Хан. Разум Давида опустел. Несколько секунд Давид смотрел на карточку, а потом набрал номер.
В десяти километрах от Давида, на острове, под Теодором скрипнуло плетеное кресло. Феликс почувствовал, что друг не в духе: его мучают тревога и сомнения.
– Это будет впервые? – спросил он.
Побледнев до синевы, Теодор несколько раз кивнул:
– Она никогда отсюда не уезжала…
Подбирая слова, чтобы ситуация не казалась такой драматичной, Феликс глубоко вздохнул:
– Вряд ли с ней там что-нибудь случится. Надо отдать им должное: с безопасностью у них полный порядок.
Они помолчали.
– Не это меня пугает.
Ясное дело…
Уж лучше сказать прямо.
– Послушай, – произнес Феликс, – Эва воспитана на наших ценностях. Конечно, может, она и соблазнится их легкой жизнью, но будет чувствовать себя не в своей тарелке. Такая жизнь не для нее!
Феликс спросил себя, может ли быть убедительным, если сам не уверен в том, что говорит. И вдобавок, вполне возможно, Эва не осталась равнодушна к обаянию этого человека.
– Не знаю, что и думать, – сказал Теодор. – Но всем сердцем надеюсь, что ей хватит письменного заключения экспертов и эту страницу можно будет перевернуть как можно скорее.
Лысый человечек, служащий пограничного поста, нахмурился и долго изучал документы Эвы. Не так уж много было Изгоев, желающих погостить у Правильных. Узнав, что Эва едет в связи со смертью дяди, пограничник тут же вернул ей документы.
Эва и Давид сели в автомобиль и двинулись по дороге.
Давид включил фоном музыку: Девятую симфонию Дворжака. Отсюда до его офиса – как будто много световых лет. И сейчас думать о работе отчаянно не хотелось.
Километры летели один за другим. Эва, буквально пожиравшая глазами пейзаж, напоминала Давиду узницу, двадцать лет проведшую за решеткой и только что вышедшую на волю. Ее пьянили новые горизонты и огромные пространства, в которых терялся взгляд.
Она опустила окно, и ее волосы теперь парили в воздухе. Давид выключил климат-контроль и прибавил звук. В затылок и в уши задул теплый ветер. Легкая улыбка заиграла на губах девушки, и Давид не мог не улыбнуться в ответ.
– А что это за огромные стеклянные дома? – спросила Эва, перекрикивая шум ветра и музыку. – Оранжереи?
– Да, оранжереи.
– Но они простираются так далеко… Зачем они?
Давид убавил звук.
– Наша модель развития сельского хозяйства основана на тщательном изучении потребностей каждого растения: подбор нужных удобрений и подкормки, азота, ультрафиолетовых лучей и так далее.
– Их высаживают в открытый грунт или в горшки?
Давид покачал головой:
– Земля давно уже непригодна – она истощилась и набрала в себя всякой гадости. С ней нельзя работать. Все недра, все горизонты грунтовых вод, все побережья и моря тоже заражены. Нам больше нельзя возделывать открытую почву, и мы оставили ее в покое, чтобы не загрязнять.
Эва слушала, не отрывая глаз от бесконечных стеклянных полей, которые сверкали на солнце, как заледеневшее море.
Примерно через час они подъехали к воротам города по улице, идущей вдоль зоопарка.
– Бедняги! – воскликнула Эва, увидев слонов, разгуливающих по другую сторону решетки.
– Им жаловаться не на что. За ними ухаживают, у них есть все, что нужно.
Доехав до центра города, Давид припарковал машину возле дома-башни. Они вышли и отправились прогуляться под небоскребами. Эва смотрела на огромные здания как зачарованная.
Давид чувствовал гордость и страх. Гордость – потому что он живет в таком современном, ухоженном и организованном городе, а страх – потому что все это далеко от ценностей, близких Эве. Он шел, время от времени поглядывая на нее.
