— Танька, — тихо улыбнулся он. — Пошли к имениннику! К твоему горячо любимому, единственному на земле и так далее… — Виталик паясничал и снова, прямо на глазах становился пьяным. — Танька, я болтаю много, много-много, но ты не обижайся. Моя единственная любовь — Нэла — сидит в ванной и думает, что изо всех углов на нее смотрит покойный муж. Она никого из нас не видит, только его. Иди скажи ей, что я, как всегда, как и раньше, как и тогда, помнишь, на целине, — я только ее и люблю… Иди, — Виталик толкал Татьяну к ванной.
Нэлка плакала. В раковине шипела сигарета — на нее равномерно падали капли из крана. Татьяна не знала, что сказать Нэлке, потому что нет таких слов. Она обхватила ее за плечи, как ребенку, наклонила голову и рукой умыла ей лицо под краном. Принесла ей пудру, карандаш, губную помаду. У вешалки уже стоял одетый Виталик и держал в руках плащ Нэлы.
И вот совсем недавно, перед Генкиным отъездом в экспедицию, они пришли полным семейством: Люся, Виталик и маленький, который уже бегал, разговаривал, и всем приходилось восхищаться им.
Виталик как-то двусмысленно шутил с Генкой — так шутят в присутствии посторонних, которые не посвящены в тайну и достаточно простодушны, чтобы даже не заподозрить о ее существовании. Татьяне Николаевне и в самом деле, как это часто случалось, было некогда обдумывать, отчего они так разговаривают: она опять бегала от кухни к столу, по пути вспоминала, что еще нужно положить Генке в чемодан, спохватывалась: подгорают котлеты — и снова мчалась к плите.
И только когда Виталик подошел к книжному шкафу и Татьяна заметила его отражение в стекле дверцы — спокойное, безразличное к себе, он себя там не увидел, просто заинтересовался новыми книгами, — ей вдруг стало как-то тоскливо. Она вспомнила тот день рождения, Нэлку, которая теперь снова замужем, Виталика — пьяного, но искреннего, каким он больше никогда потом не был.
Виталик, задумчиво насвистывая, начал рыться в шкафу, а в это время гениальный ребенок надул в штаны. Люся сидела на диване и перелистывала журнал «Советский экран».
— Виталик! — позвала она.
Он почему-то вздрогнул, с поспешностью сложил книгу, хлопнул дверцей шкафа и виновато улыбнулся. «Он всю жизнь чувствует себя виноватым за то, что не любит Люсю», — поняла тоща Татьяна. А Виталик вдруг, как цирковая собачка на задних лапках, сложил руки у груди и приподнялся на цыпочки: вот-вот тявкнет. Его капризные тонкие губы теперь мило, услужливо, натянуто улыбались.
— Виталик! — Татьяна поняла, что Люся не первый раз видит эту позу и одобряет ее. — Принеси Славику сухие штанишки, переодень его, а потом сходи за тряпкой и вытри здесь! — Люся ткнула носком туфли в сторону лужицы.
Славик смотрел на всех догадливыми папиными глазами послушного мальчика-отличника.
Татьяна почувствовала себя так нехорошо, как будто ее привели в чужой дом и насильно показывают что-то ужасно неприличное. Тогда, в ванной, у Виталика с Нэлкой все было в сто раз порядочнее, чем сейчас, в этот суматошный, хлопотный день, когда где-то у виска все время билась непривычная мысль: Генка уезжает от нее. Хотя он твердил, что все это Татьянины выдумки, потому что просто игра слов: «в экспедицию», «от нее»… Ей-то нечего беспокоиться, сама едет одна в Крым, «полный стратегический простор» (это он сказал недрогнувшим голосом), и письма он будет посылать регулярно…
Но даже эти мысли, несколько озадачивавшие Татьяну в редкие свободные минуты перед отъездом Генки, пропали, когда она увидела Виталика на задних лапках с отработанной улыбкой на румяном постаревшем мальчишеском лице. «Сейчас он еще притащит в зубах эти сухие штанишки, и меня тогда просто стошнит», — подумала Татьяна и на всякий случай поспешила сбежать на кухню.
В дверях она все-таки столкнулась с Виталиком. Он шел семенящим шагом, преданные карие глаза смотрели сбоку в сторону Татьяны и не замечали ее. Он шел на задних лапках и нес сухие штанишки в зубах.
Много превращений было на земле с тех пор, как Зевс принял облик быка и уплыл с Европой на спине.
Вздрагивает под ударами волн большой камень, как спина быка. Сегодня камень холодный и волны такие высокие, что некоторые перехлестывают через него. А Татьяна Николаевна совсем не чувствует их — так близко подступила к ней Москва. И то, что было тогда непонятным, вернее недодуманным за недостатком свободного времени, и лишь нехорошо задело ее, поэтому и осталось в памяти, сейчас, с этого камня, вдруг стало до обидного ясным.
— Папа, а можно мне к тете на камень? — спросил Бориска.
— Это нужно сначала узнать у тети, — ответил папа.
Татьяна Николаевна присела на край «трона», протянула Бориске руки и научила, куда поставить ноги.
— Здо́ровско! — по-школьному восхитился Бориска. Он неуверенно держался на камне, каждый раз хватался за него руками, когда волны поднимались слишком высоко и слишком сильно ударяли ему в бок и раскачивали его. Они обдавали тогда Татьяну Николаевну и Бориску крупными холодными брызгами, но Бориска старался улыбаться.
