Пляж пустовал. Только в некоторых местах стояли не по-пляжному одетые, осторожные люди и смотрели на море.
А Татьяне Николаевне вдруг стало радостно как никогда. Она и не думала искать в себе, откуда взялась эта радость, но глядела на прибой, улыбалась и раскачивала рукой, в которой как флаг билась на ветру махровая простыня с коричневыми щенками по краям.
Море трудолюбиво ворочало камнями дикого пляжа, как будто что-то потеряло, а теперь ищет среди них и шипя отползает назад, чтобы накопить силы.
И только большой камень Татьяны Николаевны стоял как был. Его выступ, который лежал в море, даже защищал часть берега, потому что волны разбивались об этот выступ. Здесь получилась бухта, в которой красивая жена Игоря Петровича в тихие дни полоскалась по пояс в воде, дальше она не заходила, потому что не умела плавать. Здесь она приседала, изящно разводила руками, напевала и отсюда кричала ему: «Игорь Петрович! Игоре-о-о-ок! Я тут, а ты где-е?» — когда он уплывал за Татьяной Николаевной от берега.
Он поворачивал моментально. Обдавал Татьяну Николаевну крупными брызгами, целую волну поднимал, но плыл к берегу не сразу. Сначала поднимал руку над головой и два раза взмахивал ей: «Да-да, конечно, все-все в порядке…»
Было это не от сердца. Татьяна Николаевна как-то подумала, что и эта красивая женщина совсем не верит в искренность ее Игоря Петровича, и, может быть, от этого у нее такой склочный, кухонный голос.
В последнее время Татьяна Николаевна начала перебирать детали жизни — своей, Генкиной, их общих знакомых.
Ей припомнился день рождения Генки — два или три года назад. Были все свои — старые приятели с семьями. И Нэлка пришла, хотя недавно у нее умер муж. Она надела черное платье с большим вырезом и дольше всех смеялась за столом, чтобы никто в этот вечер не вспомнил про ее несчастье. Нэлка очень не хотела испортить кому-нибудь настроение своим ранним горем. Она всегда приходила сюда с мужем, и все его любили. Вот Нэлка и смеялась теперь громче всех.
Было поздно, когда Татьяна понесла на кухню тарелки и увидела, что в ванной горит свет. Поставила тарелки на стол и вернулась к ванной погасить лампочку. Дверь была приоткрыта. На краешке ванны сидела Нэлка и курила. Ее выпуклые серые глаза беспокойно смотрели на Виталика, но чаще мимо него, как будто за его спиной кто-то стоял.
В студенческие годы Виталик был однокурсником Нэлки и Татьяны. В тот вечер он пришел без жены — Люся осталась дома с маленьким. Виталик всегда выглядел хорошеньким, худощавым, прилизанным, аккуратненьким мальчиком. И хотя теперь ему уже сорок, он таким и остался, только обязательно подбритые и подстриженные височки стали седыми и круглые румяные щечки несколько потеряли юношескую упругость. Но карие глаза были все такими же выразительными и внимательными, как у отличника.
За столом Татьяна сидела напротив Виталика. Сзади нее стоял книжный шкаф, и Татьяна, вообще-то занятая хозяйственными наблюдениями, все-таки заметила некоторое неожиданное кокетство у Виталика. Он, сохраняя застенчивую улыбку на тонких капризных губах, посматривал на свое отражение в стеклянных дверцах книжного шкафа и то поправлял галстук, то приглаживал прямые волосы, то трогал пуговку на рубашке. Без Люси Виталик держался свободней, шутил, много пил, пытался организовать танцы.
Татьяна замечала все это мимоходом, по пути от кухни к столу. Сначала она посмеивалась про себя над Виталиком, но потом ей стало грустно: так заметно постарел Виталик — он и на курсе-то был самым старшим, лет на восемь старше тех, кто пришел учиться прямо после школы.
Теперь они сидели с Нэлкой в ванной, и в его руках дымила сигарета, наполовину сгоревшая в пепел.
— Нэл-л-л-а! — Виталик красиво и значительно выговаривал это имя. — Я! Я женюсь на тебе! — Его голос дрожал.
Татьяна Николаевна не сразу сообразила, что происходит. И ее ошарашил чистый, искренний тон, когда Виталик говорил с Нэлкой. Он почти упал на Нэлку, прижав ее к кафельной стене, а Нэлка, чтобы он не вспомнил о ее горе и не стал ее жалеть, все смеялась и не отталкивала его, а только беспокойно смотрела куда-то в сторону, через плечо Виталика, словно искала глазами мужа. Виталик целовал ее руки, а она уговаривала его:
— А Люся, Люся, Люся, Люся — с маленьким?..
Нужно было несколько раз повторить «Люся», чтобы Виталик вдруг выпрямился и совершенно трезво сказал:
— Нэлка, Нэлка, ты-то ведь знаешь — я терпеть не могу Люсю, я ее ненавижу. И себя ненавижу за то, что живу с ней, плюю в себя, понимаешь, за это… Я мерзавец, Нэла. Но мы уйдем отсюда вместе, а? Сейчас? Как тогда, на целине, а?
Он вышел в коридор прямо на Татьяну Николаевну, обнял ее за плечи.
