Он хороший парень. У него чистые светлые глаза, прямой взгляд и добрая улыбка. Татьяна Николаевна спросила у него, где мама, и Бориска объяснил, что мама пошла делать маникюр, а им с папой разрешила посмотреть на шторм и взяла с них слово, что они будут вести себя хорошо и не полезут в море.
— Бориска, а ты познакомился с тетей? — раздался снизу голос мужчины.
— Как — познакомился? — удивился ему сверху Бориска. — Мы сидим здесь… Да ведь? — спросил он у Татьяны Николаевны. — Меня зовут Борис, — на всякий случай сказал он ей.
— Да, — ответила ему Татьяна Николаевна, жалея себя до слез, что нет у нее такого сына, такого мальчишки.
— Меня зовут Таня, — крикнула она вниз, потому что очень грохотало море.
Она сняла с себя халат и укутала им Бориску, чтобы ветер не простудил его. На минутку прижалась к нему — сидеть бы так со своим сынишкой до́ма ли, на камне ли, и никакие штормы, никакие тучи, никакие люди и никакие мысли на свете не страшны…
Но рядом просто чужой мальчик. И он только потому прижался к незнакомой тете, что на камне высоко и страшно.
«Ах ты, щеник», — растроганно, странным ласковым словом подумала о нем Татьяна Николаевна и потуже закутала его в свой халат, чтобы еще раз позаботиться о мальчике, как о своем сыне.
— Папа, — позвал Бориска, совсем освоившись у Татьяны Николаевны. — Лезь сюда, нам здесь так здорово!
Татьяна Николаевна замерла, побоявшись не расслышать ответ. Но даже море, казалось, перестало шуметь для нее в это время.
Человек долго не отвечал. Татьяна Николаевна уже хотела сказать Бориске, что папа не услышал его, повтори, Бориска, но Игорь Петрович ответил снизу бесцветным голосом:
— Нет, Бориска, мне наша мама не разрешает.
После этих слов Татьяна Николаевна в одно мгновение натянула белую шапочку с выпуклыми рыбками, привычно заметила серебристую даже в этот день полоску на горизонте и прыгнула в море.
На таких огромных, свирепых волнах она еще никогда не плавала. Они могли швырнуть ее о большой камень, но Татьяна Николаевна, наверно, оказалась сильнее их, и ее только бросало на самый гребень, а потом она обрушивалась вниз, и уже почти не было пути наверх, а только тянуло все вниз, в пучину, где резкий, душный запах водорослей бьет в нос. Татьяна Николаевна уже совсем задыхалась там, но ее снова выносило наверх, к свежему воздуху, к ветру и легкой пене.
Она не ожидала, что сразу забудет о Бориске, об Игоре Петровиче, о большом камне, о всех своих одиноких и подробных мыслях. Оставалось единственное определенное состояние — бороться с волнами, чтобы выжить.
— Тоже мне, русалка! — кто-то схватил ее за руку и развернул к берегу.
Волна накатилась на них. Кажется, закричал на берегу Бориска, но все стало водой.
Когда вода прошла, они уже были в бухточке, сбоку камня. Волна, обессиленная, отваливала вместе с мелкими камнями назад, громыхала, сбивала с ног.
Ноги у Татьяны Николаевны дрожали. И вся она дрожала так заметно, только что зубы не лязгали.
— Будешь стоять теперь как памятник? — грубо сказал Игорь Петрович, взял ее на руки и вынес на берег.
— Дура, дуреха, — с удовольствием ругался он, прижимал ее к себе и отплевывался. — Чем только голова забита…
На камне плясал Бориска.
Татьяна Николаевна сидела, накрытая махровой простыней с коричневыми щенками по краям и молчала. Она прижала подбородок к коленям, ноги крепко обхватила руками. Подбородку больно, даже скулы сводит. Но так лучше.
Сейчас из-за камня выйдет Игорь Петрович. Он там одевается.
Она подумала, что за всю ее жизнь ей никогда не было так ровно и мирно. Все время куда-то спешила и торопилась, не успевала остановиться, потому что останавливаться, как теперь ей открылось, было негде. Дом представлялся тоже бесконечной дорогой, как конвейер — все надо делать на ходу. И Генка торопился рядом, на ходу пережевывая котлеты.
Он всегда спешил — на заседания, к Адашевым на преферанс, в экспедицию вот наспех собрался. Скорее, скорее…
И только тут, у большого камня, спешить некуда. Сейчас выйдет из-за него сердитый человек, может быть, присядет рядом, хорошо бы присел рядом. Странный, немыслимый раньше Татьяной Николаевной человек, в котором сразу — от первого прикосновения его рук — вдруг почувствовалось и открылось ей то прочное и обыкновенное, чего она не понимала раньше.
— Какая вы домашняя, Таня, — негромко, тоскливо еле выговорил Игорь Петрович.
Они теперь сидели рядом, но еще шли друг к другу издалека, тяжело и устало. Им помогало то, что встреча была неожиданной, не запланированной каждым из них и даже не желанной ими, поэтому ее необходимость застала их врасплох. Они не подготовились к ней — шли какие есть на самом деле. Не успев подобрать себе образ для взаимного обмана. Наверно, этим и стали понятны друг другу. Так надоело притворство в себе и во всех. И пришло такое простое время, когда им ничего не надо объяснять друг другу.
Таня повернулась к нему — он смотрел на нее. Усталое, совсем чужое лицо с резкими темными морщинами.
