— Да нет, только руки его, видишь? — Они вошли в ворота, и впервые Таня подошла прямо к памятнику, Генка подвел ее к нему.
Птица взбудораженно взмахнула крыльями где-то рядом, и Таня вздрогнула.
Есть места, которые мы знаем, но куда нам лучше не приходить.
Когда-то, чтобы спасти себя от страха перед непонятными темными силами, люди чертили мелом круг, сидели в нем и читали молитвы. И темные силы облетали их стороной. Но и сами люди, спасая себя, не переступали черту. Вот в чем дело.
А Таня переступила.
Да так лихо, весело, простодушно. Как будто все, что до этой черты, ее и все, что за чертой, — тоже ее.
И какой-то холодный вихрь просвистел вокруг ее головы, обхватил плечи, сжал руки, ледяным бинтом спеленал ноги. Птица странно вскрикнула в кустах.
Это ощущение себя лишь оболочкой, а внутри прошлое и настоящее — против будущего. И правы они, а победит оно. И все в один миг, когда вздрогнула, будто от озноба или от крика непонятной птицы, которая, как больная во сне, вскрикнула в кустах.
Тут все и решилось. На многие годы вперед.
— Ты чего? — удивился Генка.
— Холодно… Сыро, — не сразу ответила Таня, и голос ее был незнакомым Генке, испугал его. Тогда он обнял ее за плечи, сильной рукой притянул к себе.
И ничего не понял.
Они сразу ушли.
Таня не оглянулась. Не освободила плеч своих от тяжелой Генкиной руки, но и не прижалась к нему, чтобы стало теплее.
Побрели по Селезневке.
По Самотечному бульвару, где выбежали к ним три веселых кудрявых эрдельтерьера на высоких кудрявых лапах. И стали кружить вокруг Тани и Генки, необидно покусывая друг друга.
Неторопливо поднялись по 2-му Волконскому мимо длинной кирпичной стены и двухэтажных домов, построенных на крутом бугре переулка, как на голове чуда-юда рыбы кита.
Шли и не замечали, куда и сколько времени они идут. Тане уже не было холодно, и Генкина рука не придерживала за плечи. Стемнело. Но фонари еще не горели — редкие фонари Самотечных переулков.
Таня подумала о том, что ночью она не сможет уснуть, потому что утром снова увидит в школе Генку, а до утра будет смотреть на часы, — когда же наступит это утро.
— Ты чего задумалась? — спросил Генка.
— Так. А хочешь, я тебе завтра покажу свою грушу? У нас выпускники-медалисты каждый год перед школой деревья сажают.
Просто хотелось и от него услышать, поверить, что завтра он обязательно будет в школе.
— Я тоже с золотой медалью…
— Ясно…
— Зато ни одного дерева еще не посадил!
— Нашел чем хвалиться!
— А человек за свою жизнь должен посадить дерево, написать книгу и родить ребенка. Народная мудрость.
— Ты с чего решил начать?
— А у тебя на очереди что?
— Ну-у-у…
— Понятно. Книга отпадает. Все вы, девчонки, к последнему курсу мечтаете только об одном.
— Ага. Угадал. Кстати, о книгах. Слышал новость — Нэлка замуж выходит.
— Чтобы написать книгу?..
Таня глупо хихикнула.
— На свадьбу-то она нас позовет?
— Меня пригласила, а больше никого. Она стесняется. Он старый. Ему уже за тридцать. Представляешь, он знает Нэлку с пеленок, она его раньше звала «дядя Костя» — и вдруг…
— Вдруг, конечно, не бывает. А Виталик? Помнишь, на целине, какой у них роман раскручивался?
— Еще бы! Люсек с тех пор со мной местами поменялась, чтобы не стоять с Нэлкой рядом. Ты что, не заметил?
— Заметил. По-моему, вы так лучше звучите. Только Люсек-то наш тут при чем?
— Здрасьте! Да она по Виталику сохнет!
— Здорово высохла. Скоро в такую злющую воблу превратится.
— А ты не смейся. У нее любовь!
— А у тебя?
— Что у меня? — Таня почувствовала, что краснеет, и посмотрела себе под ноги. Серый асфальт тротуара, расчерченный мелом. Неровные размашистые квадраты «классиков». Один в углу перечеркнут крест-накрест, и в нем коряво написано «дом».
— Вот мы и дома, — сказала Таня.
Они стояли в перечеркнутом квадрате на углу улочки, из которой не было выхода к другим улицам, заканчивалась она насупленным домом с глухим забором.
— Это что за историческая местность? — удивился Генка. Взглянул на белую эмалированную табличку и расхохотался: — Семинарский ту́пик! — и гулко постучал себя по голове костяшками пальцев.
Таня чуть было не разобиделась, но рассмеялась на неправильно поставленное ударение и, хохоча до слез, поправляла Генку:
— Тупи́к, тупи́к, это такая улица, через которую нельзя проехать!
— Ну ты даешь, Ту́пик! В центре Москвы ухитрилась жить как в деревне…
— У нас и сад, и огород за домом.
— Вот-вот. Вот она, Москва-матушка, большая деревня! А колодезь далеко? Давай подмогну, я с коромыслом страсть как давно не хаживал!
— Не ерничай, — тихо попросила Таня.
Повернулась и пошла. Только бы при нем не заплакать.
Догнал за углом, у крыльца.
— Прости, Танюш, дурацкая привычка шутить. Неудачно, да?
Взял ее за руку.
И простила.
Поднялись на одну ступеньку.
Ступеньки и перила радостно заскрипели.
— Ну и музыка… — остановился Генка. — А соседи?
— Не дремлют, — шепотом ответила Таня. И храбро ввела Генку в дом.
Дверь в кухню была закрыта. Но только что испеченными пирогами с капустой оттуда пахло так вкусно, так бесцеремонно, что Генка с Таней прямо в коридоре в голос застонали и дружно почувствовали зверский голод.
