— Я зашла к Кале, — тихо сказала мама, присела к столу на Танин стул, машинально разломила пирог, положила обе половинки на блюдце. — Через месяц их сторону начнут сносить. Смотровку Каля сегодня получила. В Медведково.
— Ой, мамусик! Ой как здорово! — Таня обняла маму за плечи, ткнулась носом к мягкому уху. — Значит, и мы скоро уедем! — И гордо посмотрела на Генку: «Вот видишь…»
Генка по-своему понял Таню.
Подошел к буфету. Достал чистую чашку с блюдцем.
— Нет-нет, мама пьет чай из бабушкиной кружки, вон сбоку стоит, красивая, с цветами и с райской птицей. Эта, эта…
— Я сама… — Полина Дмитриевна приподнялась, но Таня нежно и настойчиво вернула ее на место, все еще обнимая за плечи, согревая, успокаивая ее. Как будто стала старше мамы.
— Мы тебя сейчас таким вкусным чаем напоим…
Снова пили чай, теперь уже вместе с мамой.
Все были сами не свои за этим мирным занятием.
Непривычно возбужденная, раскрасневшаяся Таня беспокойно суетилась между мамой и Генкой.
Очень бледная мама старалась быть внимательной к Генке. Подкладывала в розетку вишневого варенья, распечатанного по случаю гостя.
Генка был незнакомо тих и задумчив. На Таню почти не смотрел. В меру хвалил мамино варенье. Шуток избегал. И только на безобидный вопрос Полины Дмитриевны, когда он поедет домой, к родителям, он широко, открыто улыбнулся и ответил:
— Когда стану москвичом.
Мама удивленно подняла брови.
А Таня засмеялась. Хорошо, что Генка снова начал шутить, а то сидел, как больной. Ха-ха-ха!
Время, как ветер, за годы жизни выдувает из памяти что-то очень нужное, что необходимо крепко держать в памяти, но почему-то нетронутым оставило оно Татьяне Николаевне тот день и тот вечер во всех их подробностях, казалось бы ненужных, лишних, лишь тревожащих ее совесть.
Она вышла проводить Генку до угла.
Высокий, запутавшийся в тополиных ветках фонарь слабо светил им под ноги. Они остановились в том же квадрате «классиков», где «дом» «сгорел», поэтому перечеркнут крест-накрест.
— До завтра, Ту́пик, — тихо сказал Генка. Потом крепко прижал Таню к себе и быстро, легко поцеловал.
Мама посуду домыть не успела, а Таня уже была дома.
Полина Дмитриевна тревожно взглянула на нее.
Таня начала что-то трогать, переставлять, обо что-то задевала, не могла остановиться, присесть, беспокойная, как птица в клетке. Комната казалась ей маленькой, тесной, душной. Взяла у мамы из рук полотенце, стала вытирать чашки. Перетирала их рывками, ставила на блюдца так, что чашки прыгали в них, гремели, слава богу только не бились.
— Ляжешь ты, наконец? — рассердилась Полина Дмитриевна.
И Таня присмирела.
Быстро, без пререканий постелила на своем диване, свернулась калачиком. Мама подошла, поцеловала в пышущую жаром щеку. Таня судорожно вздохнула. Полина Дмитриевна потрогала ей лоб, провела рукой по волосам. Подоткнула со всех сторон одеяло.
Звякнули шары на маминой кровати, тихо скрипнули пружины.
Из той, прежней жизни громко спрыгнул на пол кот. Шмякнулся на все четыре лапы и задумчиво, неторопливо пошел. Поскрипывали половицы под его уверенными увесистыми шагами, когти предупреждающе стучали о крашеные доски.
Генку баловали в Танином доме.
До войны в нем было пять мужчин. Они сами чинили крышу, заменяли старые доски крыльца, привозили со склада и кололи у сарая дрова, весной копали огород — муж и два сына тети Пани, отец и дедушка Тани. Таня помнила только отца. И то смутно и больше со страхом, хотя ей очень хотелось полюбить его.
Тети-Панины мужчины работали в типографии, недалеко от дома. На войне они все погибли в последнем — сорок пятом году. Дедушка и отец Тани были учителями в школе, где после войны стала учиться Таня.
Дедушка был старый, носил пенсне, в гражданскую войну был писарем при штабе, стрелять толком не умел, но в сорок первом ушел в ополчение, был убит под Москвой.
