— Апельсины после сбора, — объясняет Нахман, — на тележках отвозят в большие сараи, и там женщины, сидя прямо на земле, заворачивают их. Каждый апельсин отдельно. Это долгая, утомительная работа. Они слюнявят пальцы, чтобы быстро обернуть плоды и склеить цитрусовую бумажку — на самом деле это бумага японская, тонкая, как папиросный лист.
Эфраим и Эмма испытывают все то же странное чувство, не покидающее их с момента приезда. Они ожидали увидеть новенькие, сверкающие корпуса. Но все слеплено кое-как, наспех, из чего попало. Видимо, дела идут не так хорошо, как писали родители. Палестина не стала для Рабиновичей страной изобилия. На самом деле Нахман и Эстер с трудом справляются со своей апельсиновой рощей.
Эфраим привез в чемоданах кучу проектов. Чертежи машин. Надежды на патенты. Он воображал, что отец сможет финансировать на месте внедрение разработок. К несчастью, финансовые затруднения родителей заставляют его искать работу.
По рекомендации дружной еврейской общины Хайфы его сразу же берут на работу в Палестинскую электрическую корпорацию. «Ну что ж, теперь я сионист!» — с гордостью заявляет Нахман своему сыну.
Нахман приносит книгу, много раз читанную, испещренную пометками, и вручает ее Эфраиму: «Вот она, истинная революция». Книга называется «Еврейское государство». Ее автор, Теодор Герцль, обосновывает создание независимого государства евреев.
Эфраим не читает эту книгу. Половина его времени уходит на апельсиновую плантацию родителей, которым нужна серьезная помощь, а другая половина — на работу инженера в ПЭК. Лишь изредка удается выкроить вечер на личные проекты. Да и тогда он часто засыпает над чертежами.
Эмма переживает, видя, как мечты мужа рушатся на глазах. Она и сама больше не играет на фортепиано — нет инструмента. Чтобы не разучиться, она просит Нахмана сделать клавиатуру из древесных отходов. Девочки учатся музыке беззвучно, на муляже пианино.
Эфраим и Эмма утешают себя тем, что Мириам и Ноэми радуются жизни на природе. Они любят гулять под пальмами, держась за бабушкин или дедушкин рукав. Мириам ходит в детский сад в Хайфе и учится говорить на иврите, Ноэми тоже. Сионистское движение заботится о распространении языка.
— Ты хочешь сказать, что до этого евреи не говорили на иврите в повседневной жизни?
— Нет. Иврит был исключительно языком текстов.
— Это как если бы Паскаль не стал переводить Библию на французский, а вместо этого призвал всех говорить на латыни?
— Вот именно. Так иврит стал третьим алфавитом, на котором Мириам научилась читать и писать. В шесть лет она уже говорила по-русски, по-немецки — благодаря няне в Риге, на иврите, у нее есть зачатки арабского… Она понимает идиш. Зато не знает ни слова по-французски.
В декабре, на Хануку, праздник огней, сестры учатся делать свечки из апельсинов: фитилем служит сердцевина тщательно выпотрошенного плода, кожуру заполняют оливковым маслом. Год у детей размечен религиозными обрядами: Ханука, Песах, Суккот, Йом-Кипур… И вот новое событие — четырнадцатого декабря 1925 года на свет появляется братик. Ицаак.
После рождения сына Эмма уже не скрываясь обращается к религии. У Эфраима нет сил с ней бороться — он протестует на свой манер, бреясь в Йом-Кипур. Прежде его мать громко вздыхала, когда сын дразнил Бога. Но теперь она ни в чем его не упрекает. Все понимают, что Эфраиму плохо, он измучен жарой и бесконечными разъездами между Мигдалем и Хайфой. Он словно потерял себя.
Проходит пять лет такой жизни. Это циклы: чуть больше четырех лет в Латвии < почти пять лет в Палестине. В отличие от Риги, где падение было быстрым и столь же неожиданным, в Мигдале их положение ухудшается год от года, медленно, но верно.
— Десятого января двадцать девятого года Эфраим отправляет своему старшему брату Борису письмо, которое я тебе сейчас покажу. В нем он признается, что палестинская авантюра стала катастрофой для родителей и для него самого. Он пишет: «Я остался без гроша и без каких-либо перспектив, не знаю, куда идти, что буду есть завтра и чем стану кормить детей». И добавляет: «Ферма родителей вся в долгах».
Песах в Палестине не похож на Песах в России. Вместо серебряных столовых приборов теперь на столе старые вилки с погнутыми зубьями. Эфраим смотрит, как отец стирает пыль с Агады, которая с каждым годом становится все грязнее. Он крепится, но все равно растроган, когда дочери старательно читают рассказ об Исходе из Египта по книгам, которые слишком велики для их ручек.
— Песах на иврите, — объясняет Нахман, — означает «миновать». Потому что Господь миновал еврейские дома, чтобы пощадить их. Но это также означает переход, переход через Красное море, переход древних евреев, которые должны стать еврейским народом, переход от зимы к весне. Это возрождение.
Эфраим одними губами повторяет слова отца, которые знает наизусть. Он слышит их каждый год, одни и те же слова, одни и те же фразы, вот уже почти сорок лет.
— Скоро сорок лет… — удивляется Эфраим.
В тот вечер память в его голове устраивает новую встречу с кузиной. Анюта. Он никогда не произносит ее имя вслух.
