Кажется, что улицы Лодзи 1920-х годов вышли не просто из прошлого века, но со страниц старинной книги с непонятными сказками, из мира, кишащего персонажами столь же чудесными, сколь и пугающими, из опасного мира, где на каждом углу с наглым шиком бродят матерые грабители и смазливые проститутки, где на извилистых улочках люди живут вместе со скотом, где дочери раввинов хотят изучать медицину, а отвергнутые ими женихи — взять от жизни реванш, где в аквариумах плавают живые карпы, которые могут вдруг заговорить, как в еврейских преданиях, где люди шепотом рассказывают истории о черных зеркалах, где на улице едят свежие ватрушки с маслом.
Мириам будет помнить всю жизнь приторный запах шоколадных пончиков и пекло кипучего города.
Потом Рабиновичи попадают в польский квартал, где к звукам прибавляется стрекотание ткацких станков. Но встречают их там совсем неласково. «Эй, жиды», — слышат они вокруг.
Шайка детей, за которыми бегут собаки, бросает в них камушки. Острый осколок чуть не попадает Мириам в глаз. Несколько капель крови забрызгали красивое платье, которое она надела в дорогу.
— Ничего страшного, — говорит Эмма, — это просто глупые дети.
Мать пытается стереть кровь носовым платком, но под глазом у Мириам остается красное пятно, которое скоро превратится в синяк. Эфраим и Эмма пытаются ее успокоить. Но девочка понимает, что над родителями нависла какая-то угроза.
— Смотрите, — Эмма пытается отвлечь девочек, — здания с красными стенами — это фабрика вашего дедушки. Когда-то давно он ездил в Шанхай изучать разные техники ткацкого дела. Он сделает вам атласное одеяло.
И вдруг лицо Эммы мрачнеет. На стенах прядильной фабрики кто-то написал краской: «ВОЛЬФ = ВОЛК = ЕВРЕЙСКИЙ ЗАПРАВИЛА».
— Не говори мне об этом, — вздыхает Морис Вольф, обнимая дочь. — Поляки теперь не хотят работать в одном цехе с евреями, потому что те и другие ненавидят друг друга. Но меня они ненавидят еще больше! То ли за то, что я их начальник, то ли за то, что еврей…
Тревожная атмосфера не мешает Эмме, Эфраиму, Мириам и Ноэми проводить счастливые дни на даче Вольфов, между Пётркувом и берегом реки Пилицы. Все старательно изображают радость, разговор крутится вокруг детей, погоды и еды. Эмма ради родителей с преувеличенным энтузиазмом говорит о поездке в Палестину, объясняет им, каким это станет замечательным приключением для мужа, который внедрит там все свои изобретения.
Наступает вечер шаббата, Вольфы накрывают роскошный стол к ужину, польская прислуга суетится на кухне — только служанкам можно растапливать печь и делать все то, что евреям в этот вечер запрещено. Эмма счастлива повидать своих трех сестер. Фаня стала зубным врачом и вышла замуж за Райхера. Красавица Ольга стала врачом и вышла замуж за Мендельса. Мария помолвлена с Гутманом и тоже собирается изучать медицину. Эмма теряет дар речи при виде младшего брата Виктора, он так изменился за время разлуки. Былой подросток превратился в молодого мужчину с кудрявой бородой, он теперь женат и ведет адвокатскую практику по адресу улица Зеромского, 39, недалеко от центра города.
Эфраим прихватил с собой внушительных размеров фотоаппарат, чтобы запечатлеть день, когда все семейство Вольфов собралось на ступеньках собственного загородного дома.
— Смотри, — говорит Леля. — Я покажу тебе фотографию.
— Как странно, — замечаю я.
— А, тебе тоже так кажется?
— Да, взгляды словно туманятся, все улыбаются как будто через силу. Какое-то навязчивое ощущение близкой пропасти.
Моя бабушка Мириам на снимке — девочка со склоненной набок головой, с бантом в волосах, в белом платьице и носочках.
— Я нашла это фото совершенно случайно, — говорит мама. — У племянника одного друга Мириам. В день, когда она была сделана, по ее рассказу, взрослые и дети играли в саду в свечку. Мириам еще добавила, что тогда в самый разгар игры она вдруг загадала: «Пустьтот, кто выиграет, всех переживет».
— Это одновременно и зловещее предчувствие, и очень странное желание для пятилетнего ребенка… Она запомнила этот эпизод?
— Да, она прекрасно помнила его и шестьдесят лет спустя, эта мысль неотступно преследовала ее всю жизнь.
— Зачем было доверять такую тайну незнакомому человеку? Она же никому не открывалась, это странно.
— Ну, если подумать, не так уж и странно…
Я придвинула к себе фотографию, чтобы получше рассмотреть лица. Теперь я могла назвать каждого из них по имени. Эфраим, Эмма, Ноэми, а еще Морис, Ольга, Виктор, Фаня… Призраки уже не были абстрактными людьми или цифрами из учебника истории. Я почувствовала сильный спазм в животе, пришлось даже закрыть глаза. Леля забеспокоилась:
— Может, прекратим?
— Нет, нет… все в порядке.
— Не устала? Хватит духу слушать дальше?
Я кивнула. И показала матери на свой живот:
— Пройдет несколько десятилетий, и дети моей дочери тоже будут смотреть фотографии. И, глядя на нас, точно так же думать, что мы принадлежим к какому-то древнему миру. Возможно, даже более древнему, чем этот…
